- Держи своего зверя при себе!
Он молча устроился по другую сторону костра, положил посох у ног, и зеленая искорка села на рыжие волосы.
- Да он просто дикий зверь, - серьезно произнес лис, принюхиваясь.
И широко улыбнулся.
Мур схватила котелок и принялась есть.
- Эй, а я?
- Девушкам надо уступать, - фыркнула она, испытывая ни с чем не сравнимое сладкое желание выбить ему белоснежные клыки.
- Девушки тут могли уже сто раз поесть, пока меня не было!
- Одной неинтересно.
- Неинтересно, если ни над кем не издеваешься?
- Именно.
Он кинул. Она не знала, на самом деле, почему ждала его, зная, что поесть одновременно им все равно не удастся, не имея тарелок, но он предложил замечательное объяснение, и она ухватилась за него, потому что у нее не было других причин ждать его. Правда ведь.
И у нее не было причин торопиться, чтобы передать ему котелок. Но она торопилась. Наверное, она была ему немного благодарна, и еще, может быть, немного – но только совсем каплю! – стыдилась того, как позволила ему тащить себя через лес. Наверное, так и было.
Как бы то ни было, она поспешно доела и отдала ему котелок, и когда он улыбнулся и шутливо похвалил ее стряпню, она не обрадовалась, только приняла это как должное. Ну, разве что самую каплю обрадовалась – совсем чуть-чуть! – но не более того.
- Я спалил дом, - сказал он, когда доел.
- Я так и подумала.
В огонь это все, вот что нужно было. В огонь и дом со свечами, и тех, кого они убили. И запах – в огонь.
Она не стала спрашивать, похоронил ли он кошку. Она не считала нужным это спрашивать, потому что он не мог поступить иначе. Он был лисом, он был псом, жалким врагом, ненавистным соседом. Но он был «своим», хотя она меньше всего на свете хотела использовать это слово по отношению к нему. И все же, по сравнению с тем, что они увидели там, он был своим. И она молча свернулась на листьях и уснула. Ей снились снежинки.
Мама-кошка еще не проснулась.
Это была первая мысль, привычная первая мысль, и Мурлыканье сощурилась на рассветное небо, вздрогнула от холода, но невольно улыбнулась этой мысли.
И ее улыбка тут же погасла.
Потому что она ответила себе так, как отвечала каждое утро, но ее сердце не отозвалось ударом. Потому что она не слышала Маму-кошку. И не чувствовала ее тепла.
На какой-то миг, всего один короткий миг, она не поверила сама себе и снова спросила у сердца. И снова сердце ничего не сказало. Только выхолодила легкие снежинка, и она подавилась холодом, подавилась снежинкой, подавилась невысказанным вопросом о том, кто и когда сделал с ней это.
Она закрыла глаза, надеясь, что это простое движение что-то изменит, взгляд ее нырнул во тьму, а затем снова вынырнул – и она все еще не чувствовала Маму-кошку.
Потом она все вспомнила.
Лис сидел у потухшего костра, держа посох на коленях, и она села напротив него, навострила уши и прислушалась. Лес шумел как обычно - птичьи голоса звенели в холодном утреннем воздухе металлом, и хрустели подмерзшие листья, когда она садилась. Мур легонько коснулась их, собирая вмиг растаявший иней в капельки, и коснулась похолодевшими пальцами век. Настоящий лес. Чистый лес.
Зажжужал, возвращаясь, висп.
- Можем идти, по дороге найдем что-то перекусить, - сказал лис.
Но не встал. Только посмотрел на нее, и что-то пытливое было в его взгляде. Мур демонстративно зевнула и потянулась. Утро было хмурое, почти зимнее утро, и она тоскливо посмотрела на розово-серые облака, ища отблески солнца, но, конечно же, не нашла. Приближалась зима, они шли на север, к белому холоду, и она шла с лисом, с врагом-лисом, преследуя другого врага. И еще – еще кто-то рыскал по лесу. Кто-то, кто пах отвратительней мертвого. И кто-то, кто...
Лис все еще сидел, и что-то в его взгляде хотело спросить ее. О чем? Зачем? Он молчал, но он похоронил вчера останки кошки, мясо и кости, обглоданное ухо, слипшиеся шерстинки, тусклые глаза. Он похоронил кошку, которую разодрали и съели в кругу свечей, животные, что похожи были на лисов. Вот так.
И она не слышала Маму-кошку. Она была единственной в мире кошкой-сиротой, и она шла по лесу со своим врагом.
Мур встала.
- Пошли тогда.
И боль пронзила ее горло. Боль, словно холод, боль, словно нож. Словно снежинка, которую она вдохнула, была еще там, в ее горле. Проклятая снежинка, как-то (она еще не знала, как, но непременно узнает!) разорвавшая ее связь с Мамой-кошкой.
- Идем.
Лис тоже поднялся. Она не стала оборачиваться на него, не искала в его взгляде вопросы. Она не стала идти за его спиной, не стала прятаться за ним. Она не стала спрашивать, не стала благодарить. Она просто скрылась в лесу, в живом лесу, благодаря Маму-кошку (пусть она не слышит ее, но ведь богиня, богиня всегда должна услышать слова своей дочери!) что не оставила в том доме лук, и шла вдоль тропы, высматривая дичь, вдалеке от лиса, но так, чтобы все время ощущать его присутствие на краю сознания. Так, чтобы слышать его, видеть его, чувствовать его запах. Так, чтобы не потерять его. Ни за что, ни в коем случае не потерять его.