Глава 4. Лис видит сны
Белизна затопила мир. Он стоял среди белизны, среди молочного поля белого сахара, он стоял среди поющего снега, и вокруг, куда ни глянь, был только лед.
Лед не был холодным. Снег не был злым. Природа не была враждебной.
Просто он стоял среди белого, и белое окружало его, и все, что было в нем, устало от белизны так же сильно, как устал он говорить сам с собой и с теми редкими храбрецами, с теми жалкими одиночками, что приходили к нему. О да, они приходили. То и дело, раз в пару лет, кто-то из них уставал и шел на север, а он ждал, он чувствовал их приход заранее, как чувствовал бы приближение весны, если бы весна когда-нибудь решила прийти в это забытое солнцем место. Он чувствовал, как они идут, он ждал каждого из них, даже самых слабых, самых несчастных своих детей. Он ждал их, и они приходили, он принимал их – за тем они и шли. Он рассказывал им иногда – если они были достаточно умны, чтобы спросить. Он молча убивал их – если они были только храбры и глупы, и шли лишь за смертью. Но он радовался им – он мог бы сказать, что радовался. Ожидание радовало его. Развлекало его.
Но ни один из них не желал вернуться. Ни один из тех, кто приходил к нему, не хотел вернуться в свой лес, ни один же хотел привести его за собой. И ни один не мог.
Он сам наложил на себя ограничения.
А ведь он хотел вернуться. Он, кто веками жил среди белого, жаждал вновь увидеть леса. Он, кто столетия бродил среди снега, мечтал снова увидеть листву. Острые иглы елей, яркую россыпь цветов. Золотой отблеск солнца, розовые пятна рассветного неба. Мир, который стал им домом. Мир, в котором его называли Отцом.
Он забыл дорогу домой. Он давно стер эту память, а снег замел все следы, и он не мог прийти туда сам, не умел, не знал, не сумел. Он забыл дорогу туда, куда мечтал попасть, и снег стал его спутником, а лед – его другом. Он забыл все, что было любимо, и помнил одно только имя. Он помнил только имя – и его не смел называть.
Он был – один. Он слишком долго был один.
- Приветствую тебя, Отец.
Во сне его снова окружала тьма. Ни посоха, ни виспа. Ни звона бубенцов, ни пения древесины. Только тьма – и чужое присутствие.
В прошлый раз он боялся. Он боялся и в этот раз, но он не мог не приветствовать Его. Он испытывал слишком сильное уважение – и слишком строго был научен почитать Его. Он был создан Им – как же он мог иначе?
- Приветствую тебя, Отец.
Тьма не ответила. Тьма посмотрела на него внимательнее, пристальнее – если такое вообще было возможно, если были какие-то градации во взгляде непроглядной тьмы. И – внезапно, – тьма отступила. Словно на нее пролили молоко – она растаяла, он проследил взглядом на белым пятном, заполняющим горизонт, проследил, как тьма уходит, отгоняемая снежным покрывалом. Он потерял ее на горизонте – и горизонт слился с серыми небесами.
Он стоял посреди снежной пустыни, посреди льдов и пустоты. Он стоят там один, но он знал, что не один.
Отец приветствовал его.
Он сделал шаг – один шаг, просто чтобы почувствовать, как хрупнет под ногами нетронутый снежный покров.
Он сделал шаг – и проснулся.
Кошка торопилась уйти. Он не мог ее обвинять. Там были некто с лисьими ушами и мертвая кошка. Он бы ушел еще предыдущим вечером, но.
Но она заслужила быть похороненной. Она была кошкой, да, но кошки были своими. По крайней мере, по сравнению с теми существами, что они убили. По сравнению с теми даже кошки были в стае. И кошка заслужила быть похороненной.
Уже потом, когда ее тело было в земле, а висп зеленой искрой рассеивал тьму почти ночи, он хотел вернуться туда, где ждала его Мурлыканье. Он даже сделал несколько шагов – он уже шел туда, крепко сжимая посох, но что-то заставило его повернуть. Может быть, запах, с которым он к тому времени почти свыкся (привыкнуть к такому он не смог бы никогда), настолько свыкся, что его даже перестало мутить. Может быть, это запах, который был меньше, когда он нес тело кошки (пахло кровью и смертью, но пахло кошачьей кровью, и это было терпимо), но усилился, стоило ему приблизиться к дому. Наверное, именно запах. Совсем странно было бы подумать, что он хотел отомстить. Ему не за что было мстить, потому что убили не его сородича, ему незачем было... Ему не нужно было, но он вернулся, превозмогая спазмы, стащил тела к дому (немыслимым было бы использовать чары на то, чтобы нести эту гадость!) и выжег там все дотла. Выжег чарами, висп тихо сидел на плече, а он ждал – ждал и смотрел, пытаясь заглушить совсем уж ненужное злорадство, совсем уж нелепое удовлетворение, словно то, что он делал, было самым правильным. Словно так и было нужно.