Кошка торопилась уйти. Он был согласен с ней, а даже если б и не был – вряд ли бы она его сейчас послушала. Может быть, им стоило обсудить это, и может быть, вместе они пришли бы к какому-то выводу. Но она свернула с тропы и вскинула лук, и он не мог винить ее, если она в самом деле хотела бы быть одна. Ему и самому было о чем подумать.
Отец следил за ними. Это было очевидно, с того момента, как они увидели снежный вихрь, с той ночи, когда он впервые увидел навеянный чарами сон. Отец следил за ними – это было логично, учитывая, что он хотел остановить Его возвращение. Он бы и сам следил за любыми существами, посмевшими противоречить ему. Будь он богом, конечно.
Но еще – он бы давно остановил их. Он бы убил любого, кто перечит, потому что такова сила божества, а Отец просто смотрел на них, не пытаясь их толком остановить. Наблюдал, и что-то в этом наблюдении было покровительственное, что-то даже насмешливое – что выводило лиса из себя.
Он играл с ними?
Это кошки играют с добычей – и это еще одна причина ненавидеть их, а лисы просто убивают. Жестоко, может быть чрезмерно жестоко, но сразу, без лишних движений.
Он не мог?
Это было бы кощунство – хотя бы предположить подобное.
Тогда что же?
Осенний Лист чуть сильнее пристукнул посохом по тропе. Вот и вся злость. Будь тут дражайшая Янтарная Осень, она бы ему и за это попеняла. Сначала бы улыбнулась – как только она и умеет, широко, не показывая зубы, но прекрасно давая понять, как остры скрытые губами клыки, - а затем вычитала бы его. Нельзя показывать злость.
Не перед врагами – кошка где-то рядом.
Не перед Отцом – не сметь.
Не перед друзьями – хотя теперь, похоже, у него уже нет друзей.
Перед кем тогда?
Кошка вынырнула из леса. Без добычи – стрелы в колчане, лук висит за спиной. Зато с полными пригоршнями ягод.
Обошла его, так чтобы не идти с той стороны, где он нес посох, и протянула ладони.
- Бери.
Осенний Лист остановился, и кошка ссыпала ему в ладонь темно-красные ягоды.
- Что это? – спросил лис, пробуя терпкую продолговатую ягодку.
- Лисья ягода, - ответила Мурлыканье.
И смущенно добавила:
- Кизил, в общем.
Он улыбнулся. Лисья, значит?
- Мы так ее просто называем.
Похоже, ей на самом деле стало неловко. Он даже испытал минутное желание посмотреть, как она смущается, но передумал. Кошка и так истрепала ему ткань бурнуса своими когтями, не хватало, чтоб она снова на него бросилась.
- Почему?
- Потому что такая легенда.
Мурлыканье фыркнула.
- Что, мол, Отец-лис захотел себе ягоды кизила, потому что думал, что они первыми будут плодоносить, а Мама-кошка ему уступила. Но его жадность... – она запнулась, и он сдержал порыв обернуться и проверить, не покраснела ли его спутница, – его сгубила. Кизил не созрел до поздней осени, и тогда Отец-лис от него отказался. А он возьми да и созрей в огромном количестве поздней осенью.
- И так Мама-кошка оказалась в выигрыше, а с ней – и вы, - закончил он, невольно улыбнувшись.
- Это легенда.
- Конечно, легенда. Зачем Отцу бы понадобились ягоды вообще?
- Не знаю.
Увидев, что он дожевал все, что было, Мурлыканье протянула ему оставшиеся ягоды.
- Я наберу больше, про запас.
- Конечно. И кстати! – бросил он ей, видя, что кошка уже помчалась обратно, - Мы называем их кошачьими ягодами.
Она зло фыркнула.
- Я не шучу.
Но кошка его уже не слушала. Умчалась, только хвост мелькнул в зарослях. Он знал, что далеко она не убежит, сегодня она шла исключительно в пределах его обоняния (умничка какая!), но все равно беспокойно оглянулся. Голая дорога – заброшенная, но все еще широкая, а с обеих сторон густой лес, и так до самой границы, где Мурлыканье обещала (да и карта прелестной Янтарной, если уж на то пошло), где будет небольшая полоса степи. А потом – леса сов, и он почему-то верил, что там деревья будут еще выше, а солнца – еще меньше.
Сверни он с тропы, и без нюха потеряется сразу же. А так – старая дорога нигде не раздваивается, и идти по ней можно почти бесконечно. Почти – потому что в конце их уже ждут.