Второй раз кошка вернулась под вечер, и не только с ягодами (полный мешочек! вчерашний, из-под зерна – запасливая умничка), но и с зайцем. Видимо, в искупление того, которого они оставили у дома. Оставили, чтобы он сгорел вместе с бывшей таверной – забирать его оттуда лису хотелось меньше всего на свете. А больше всего ему хотелось помыться – и смыть остатки чужого запаха.
Он уже успел вволю намечтаться, как окунется в реке, но и ручья было бы вполне достаточно – наполнить фляги и хотя бы сполоснуть лицо и руки. Успел и захотеть свернуть в лес, чтобы этот самый ручей найти – но не стал, зная, что Мурлыканье будет искать его на тропе. Успел даже обдумать, что скажет кошке, когда она наконец-то вернется – и тогда она вернулась.
И он ничего не сказал. Только подумал – как быстро он успел привыкнуть к ее присутствию. И как быстро научился бояться одиночества.
- Нашла ручей, - словно прочитав его мысли, сообщила Мур.
Он только теперь обратил внимание, как блестят ее волосы – видимо, от воды. И послушно пошел вслед за кошкой.
- Я костер разведу, пока ты умоешься, - сказала кошка.
Она привела его к ручью, как и обещала, сбросила лук и тут же принялась обустраивать очаг.
- Горазда же ты командовать.
Кошка прижала уши. Промолчала – и он был уверен, что это молчание было нужно ей, чтобы побороть порыв зашипеть. Она была кошка, все-таки, хотя он то и дело забывал об этом, и оставалась врагом даже после того, как они встретили нечто у дома. Даже после того, как у них, вполне вероятно, появился еще один враг – один на двоих, она оставалась кошкой. Она и не смогла бы стать лисой никогда.
- Прости.
Вот тогда она зашипела. Он понял, что стиснул посох крепче – и заставил себя его отпустить. Стоящий у дерева посох все еще успокаивал ее, а он хотел ее успокоить. Он хотел успокоить шипящего зверя, потому что на его бурнусе еще остались следы от когтей, - и он невольно бросил взгляд на эти следы, а она, конечно же, это взгляд увидела.
Шипение стихло. Он увидел, как медленно и неохотно опускается верхняя губа, как поднимаются, сердито дергаясь, уши. И словно на глазах у него произошло превращение – он снова увидел Мурлыканье, именно Мурлыканье, обычную Мурлыканье, когда она замерла. И вернулась к работе.
Он молча умылся. Вода в ручье была вкусной – он набрал полную флягу, помыл руки и сполоснул шею – смысл все, что мог, хотя вечерний воздух холодил кожу.
- Когда ты успела вымыть голову? – спросил он, когда молчание стало слишком тяжелым.
- Я быстрая.
- Это я уже понял. Но ты первая знакомая мне девушка, которая быстро не только дерется, но и... в общем, делает девчачьи вещи.
Она фыркнула.
- Мытье головы – не только девчачья вещь, - заметила почти весело. – И ты тоже, кстати, мог бы вымыть свои космы.
- Не хочешь по лесу с грязнулей ходить, - улыбнулся он.
Она уже занималась готовкой.
Лис аккуратно сложил на земле бурнус и начал снимать с волос украшения. Словил мимолетный взгляд кошки и тут же услышал пренебрежительное фырканье. Нет уж, положительно фырканье было основным звуком, который издавал этот народ!
Он хотел объяснить ей, что без своих бусин чувствует себя голым, но не стал. Прелестная Янтарная, рассказывая ему о тех временах, когда кошки еще владели чарами, упоминала, что они полагались, в основном, на вышитые знаки. Тонкая вязь символов по подолу – как те, что на рубашке его спутницы (кстати, спросить бы, когда она перестанет фыркать), долговечное чародейство кошек. Вышивка да заговоры – те, что неподвластны лисам, как неподвластно им искусство мурлыканья. Мурчащие заговоры, как смеялись порою лисы. Смеялись, забывая, что эти чары помогли кошкам пусть не победить, но и лисам победу не отдать.
Кошки чаровали созиданием. Кошки приходили на новое место, шили новые знаки и оседали жить там, и тихая вибрация песни защищала их.
Лисы просто были другими. Еще день назад, зовя Мур за собой, он гадал, что она почувствует. Он гадал, будет ли она говорить о доме. О друзьях, оставленном, брошенном. О том, от чего они уходили. Но она не говорила. Она была кошкой, а он не умел помнить, как сильно кошки отличались. Кошки не скучали по старому.
Другое дело, лисы. Иногда он гадал, почему его чары сохранились, когда кошки потеряли свои – ведь их колдовство было куда проще воспроизвести, куда меньше требовало условностей. Иногда он думал, что это их шаманство должно было остаться в веках. Но остались чары лис-собирателей.
Лисы не умели созидать. Все, что было у них для чарованья, не делалось вручную самим шаманом. Все кольца-бубенцы, все бусины в волосы – все это они собирали у других. Все это было подарком. Даром. Находкой.