- Ну конечно.
Он как-то криво улыбнулся. И она подумала – она ведь знает его всего пару дней. Она идет с ним пару дней, идет бок о бок, доверяя его словам.
Он ведь мог солгать ей – про того, за кем гонится, про то, что хочет сделать его родич. Он мог все выдумать, а она пошла за ним, как котенок, доверчивый маленький котенок.
Мурлыканье снова оглянулась на лес. Это был ее родной лес. И в ее родном лесу роились снежинки. И в ее родном лесу растерзали кошку. Растерзали существа, напоминающие лисов, но являющиеся чужими. По-настоящему чужими, более чужими, чем идущий рядом с ней лис или темный лес, что виднелся вдали. И еще...
Еще она не чувствовала Маму-кошку. Наверное, в этом и было все дело. Не в доверии Осеннему Листу – потому что ему она ни капли не доверяла. Не в ее желании выяснить правду – потому что когда она отправилась с ним, она еще понятия не имела о том, что и кого встретит. Нет, она просто не чувствовала Маму-кошку. И вместо сладкого тепла, вместо знакомого ощущения сна ее покровительницы, она чувствовала беспокойство.
И не важно, что сейчас у них нет связи. Она шла ради Мамы-кошки. Потому что вернувшийся Отец мог все испортить. Наверняка испортил бы все.
Потому и стояла сейчас тут, давясь снежинкой. Подбадривая пса, хотя это уж точно лишнее.
Точно.
Лишнее.
И еще...
Снег?
Она подняла голову. В лесу она привыкла видеть небо отрывками – ошметками серого с примесью голубого, обрезами грязной ткани, скомканной и искромсанной черными ветками. Но здесь, на лугу, есть на что смотреть, смотреть на целое. И она смотрит на серое, облака-листья, снежинки-капельки. Она смотрит на снег, на слишком ранний снег, и первая снежинка ложится на губы – и ее обжигает.
- Мур!
В следующий раз она открывает глаза под разлапистой елью. Смотрит на темное – от сплетения игл рябит в глазах, и она моргает – едва не проваливаясь снова...куда?
- Мур, ну ты что?
Это лис. Конечно, лис, кому б еще тут быть. Ей бы с кошками жить, как приличной девице, а она с псиной по лесам шастает. Совиным.
И что она? Лежит. Смотрит. Только гадкие иголки еще и шевелятся – от ветра, наверное. И еще это прикосновение. Ее трогают? Ну, так и есть, схватил за плечи, словно так и надо!
Хвост против воли подергивается. Мур шипит – пытается шипеть, но из горла вырывается только едва слышимый свист.
- Как ты?
- Не трогай меня, - наконец удается выдавить после нескольких неудачных попыток.
Горло словно льдом сковали. Или оно так и есть?
- Я не трогаю.
Даже руки демонстративно поднял. Но она же чувствовала. Она же его запахом пропахнет теперь, вот гадость-то.
- Ты упала, мне пришлось тебя нести.
Так оно еще и несло ее? Скорее бы ручей найти, помыться вдруг захотелось прямо-таки нестерпимо.
Мур попыталась подняться, но еловые ветви перед глазами внезапно смазались, слились в темное пятно. И лис тоже – она уловила только рыжее пятнышко, и лис размазался, расплылся, превращаясь в полосу рыжей грязи на глазах. Вот бы так и на самом деле случилось!
Но нет, она оперлась руками о землю и осталась сидеть, и через несколько мгновений лис снова собрался в цельный образ. А ведь так многообещающе все начиналось!
- Тебе отдохнуть надо.
- Ты еще предложи домой вернуться.
Она снова попыталась зашипеть – невольно, просто с ним иначе было нельзя, - но горло сжалось, и Мурлыканье закашлялась. Она уткнулась лбом в колени и закрыла глаза, восстанавливая дыхание.
- Я поищу что-то поесть, а ты сиди тут.
Как будто она могла встать и уйти! Могла бы, ушла бы давным-давно, но она все еще здесь. Не оттого, что встать не может (хотя, признаемся, встать и правда пока не получается толком), а потому что Мама-кошка. Все Мама-кошка ведь.
Пофыркав – фыркать получалось намного лучше, чем шипеть, Мурлыканье разместилась на игольчатом ковре как можно удобнее и принялась ждать лиса. И чем дольше она ждала, тем больше у нее было времени подумать, и чем больше она думала, тем больше появлялось причин, чтобы на лиса злиться. Беспутное существо мало того, что тащило ее своими лапами, так еще и еды не запасло. А что если бы тут еды не было? Что если бы ей пришлось голодать?
От таких мыслей у Мур даже живот заурчал – требовательно, настойчиво. Кошка вздохнула, сокрушаясь, покачала головой, и снова попыталась встать.
В этот раз у нее вышло лучше. Пока ели расплывались темными пятнами, она просто стояла, крепко ухватившись за пушистую ветку (хорошо, что перчатки надела!), и ждала. Терпение окупилось, и Мурлыканье смогла сфокусировать взгляд, а значит, и осмотреться с высоты своего, пусть небольшого, но роста. Она огляделась – с любопытством, медленно, осторожно поворачивая голову, боясь как бы снова все не поплыло. Она посмотрела на переплетение деревьев, на голые стволы сосен-великанов (и хотела оценить их высоту, но ей не хватило взгляда, даже когда она запрокинула голову), на низкие ветки пушистиков-елей, на толстые шишки, кое-где еще торчащие средь иголок и обильно лежащие на земле. На еловый ковер посмотрела – каким он был непривычным после сухих листьев ее родного лиса. И еще небо – неба здесь не было, а если и было – просветами, еще меньше чем у них в лесу. Неба не видно было за соснами, и не видно было, идет ли все еще снег. И темно – в сосновом лесу было темно, и, может быть, поэтому кошки и называли его темным лесом, может быть, но ей отчего-то не было страшно, скорее – уютно.