Мурлыканье глубоко вдохнула – незнакомые запахи, чужие смолистые ароматы, они мягким покрывалом укутали ее истерзанные снегом легкие, погружая в приятную расслабленность. Она даже руки раскинула – уже не боясь упасть, - и закружилась по ковру из иголок и шишек, слушая тихий хруст и шорох, такой незнакомый и такой теплый, такой мирный и такой древний.
Такой мудрый – вот что она подумала. Словно этот лес дышал мудростью, словно каждое дерево в нем было старше и опытнее, чем любые деревья в кошачьем лесу. Она улыбнулась этому – и не удивилась, хотя обычно любое принижение ее края вызвало бы у нее только шипение. Она улыбнулась этому и задумалась, каким бы показался ей лес лисов, и еще, она подумала, она только предположила, только спросила себя, только начала интересоваться, на что это похоже – за лесом сов, ее любопытство только проснулось, словно оно вдруг улеглось спать и спало долго-долго, и теперь снова встало, когда.
Когда ее взгляд наткнулся на что-то новое.
И это новое – было живым.
- Здравствуй, - сказало нечто новое.
- Привет.
Мур для верности ухватилась за ветку снова. И, конечно же, с ее везеньем попала именно на шишку.
- Тебе здесь нравится.
Наверное, это был вопрос. Это должен был быть вопрос, но прозвучало утвердительно. Но кто их знает – незнакомцев? Чужая душа – потемки, как любила говаривать матушка, потроша рыбу. И улыбалась при этом этак довольно-довольно. То ли видела у рыбы душу, то ли наоборот.
- Да, - на всякий случай решила ответить Мурлыканье.
Нечто новое подняло бровь.
- Это было очевидно.
Очевидно – отличное слово. Оно-то и вырвало кошку из оцепенения. Потому что «очевидно» - не то слово, которое просто так, мимоходом, произносят котята.
Или – мимолетом? Совята?
Она не смогла заставить себя отвести взгляд, пусть даже рассматривать кого бы то ни было так упорно – не верх приличия. Но, что поделать, она впервые – на самом деле впервые за всю жизнь! – видела сову.
Совенка?
Скорее уж последнее, потому что на взгляд Мур девочке перед ней могло быть не больше двенадцати – по кошачьим меркам, по крайней мере. Двенадцать – и то с натяжкой, потому что девочка была ниже всех знакомых ей котят такого возраста, но большие – и она еще считала свои глаза большими? – глаза светились вполне зрелым пониманием. На самом деле светились – и в полумраке темного леса слабое мерцание этих глаз цвета лимонной карамели (из тех, конечно же, которые делают лисы, лисы вообще, как не жаль признавать, все сласти делают лучше кошек) не позволяло ей отвести от них взгляд. Ей казалось – закрой девочка глаза, и она сольется с темнотой леса. Может быть, так и было бы, потому что больше ничего светлого в ней не было. Темная одежда в тон земли, смуглая кожа в тон сухих иголок и короткие, едва достигающие плеч темные волосы – цветом точь в точь как шишки. Эта девочка будто сошла с полотна леса – только что, едва успев закончить выдох и сделать вдох, - и она сливалась с ним, потому что в этом лесу все было для нее создано. И она была создана для него.
- Ты думаешь, кто я?
Девочка спрашивала спокойно. И стояла она тоже спокойно – только раз или два хлопнула солнечными глазищами, - и тогда на самом деле на миг слилась с окружающим.
- Я знаю, кто ты, - ответила Мур, снова чувствуя странное беспокойство.
Этот совенок был слишком спокойным. Такими спокойными не бывали знакомые ей котята – те вечно бегали, а кода не бегали, то крались, а если не крались, то катались по траве – и так до бесконечности. Котята всегда умудрялись найти себе занятие и развлечение, но, может быть, совята так же отличаются от детей ее рода, как отличаются от них лисы. Или – еще больше?
Девочка молча подошла. От нее пахло смолой и хвоей, а волосы даже на первый взгляд казались мягкими, и Мур подумала, что на ощупь они, должно быть, почти как пух. Ей хотелось притронуться к этим волосам, но, осознав это желание, Мурлыканье помимо воли подивилась ему. Ведь девочка была ей чужой – точно такой же чужой, как рыжий лис, но если к нему она испытала мгновенное отвращение, то сова скорее пробуждала любопытство.