Он закрутил вихрь указательным пальцем. Он смешал три снежинки и получил вьюгу, он разбил морозный воздух, трещащий ото льда, и отправил к ней завихрение. Он хотел ее развлечь.
Но она продолжала злиться. Снежинка крутилась в ней, пробивая дорогу в легкие, она чувствовала боль и, может быть, боялась. Скорее всего, боялась.
Это ли вынуждало ее звать его дитя?
Он шагнул к ней через белое. Вопрос еще таял в нем, когда он сделал шаг – и полы его одежд проскрипели по снегу. Отбросив за спину волосы, он сделал себя видимым – еще более видимым, раз она была настолько слепой.
На сей раз она заметила его.
Совы жили на деревьях.
Это не были пушистые гнезда, как он всегда думал, не были нагромождения веток, как он представлял себе в детстве. Это были просто домики – домики-грибы, облепившие сосны такой ширины, что он едва бы мог обойти одну за несколько минут.
Они шли дольше, чем он думал, пока незнакомый темный лес не стал совсем уж неведомым. Пока ели не раскинули на десяток метров вширь свои ветви (он даже положил на одну из ветвей Мур как на койку, отдыхая), пока сосны не стали похожи на горы, а небо не исчезло из виду совсем. Они шли, казалось, часы (а Мур с каждым часом становилась все тяжелее, и он непременно скажет ей об этом при случае), пока Шелест не издала горловой низкий звук, и с высоты ей ответили тем же. Пока они не вступили на территорию сов.
А совы жили на деревьях.
И он не мог не запрокидывать голову, рассматривая все вокруг, хотя и был похож на впервые попавшего ко двору короля лисенка. Ему было немного неловко – но куда меньше неловко, чем интересно, и потому он запрокидывал голову, осторожно придерживая Мур и гадая, захотелось бы ей гоняться за птицами или нет.
Шелест шла быстро и целенаправленно, и он едва поспевал за ней со своей ношей, но, когда девочка предложила, чтобы кошку понес кто-то из ее родичей, он только рыкнул в ответ. Это все, что ему было сказать.
Мур больше не просыпалась. Он ожидал, что она, как и в прошлый раз, очнется через час или около того, и был готов в любой момент опустить ее на землю и выслушивать шипение. Но кошка не открывала глаза и дышала все так же еле слышно. Он едва ощущал биение ее сердца, и только запах – запах Мур, иначе и не скажешь, - был запахом того, что она еще жила. И Осенний Лист сам не замечал – а если кто-то сказал бы ему, он бы первым этого кого-то высмеял, - как склоняет голову к ее волосам и вдыхает этот запах, удостоверяясь. Проверяя.
Успокаивая себя.
На сей раз она заметила его.
И тут же замолчала. Напрялась, потянулась рукой за спину – зазря. У нее не было лука здесь, ей не нужно было оружие. По крайней мере, такое оружие, какое ему не помеха.
А было ли у нее вообще что-то, что могло повредить ему?
- Приветствую.
Он даже заговорит с ней первым. Это честь, пусть даже она не видит этого, и это то, что он делает в честь ее схожести с Нею. Забавны пути сердца.
Кстати, у него есть сердце, так ведь?
- Бог.
Злится, но робеет. Воспитание и правила - вот как они работают. Ненавидит его, возможно, но взгляд сам собой опускается к ногам, и кошка послушно застывает. Смотрит на собственные стопы и замирает столбом.
- Не твой бог.
Это правда. Он бог того, чье имя она произнесла сотни раз, и он не властен над ней. Или все-таки?
Она понимает, чей снег мешает ей дышать?
- Все боги – наши боги.
А ее хорошо учили. Ее учили так, как они учили своих детей века назад. Ее учили так, словно она была рождена еще тогда, когда ее Мать беспокойно ворочалась, устраиваясь поудобнее, когда сон ее был поверхностен и тревожен. Ее учили так, что он, пожалуй, рад, что привел ее сюда.
Вот только...
- Ты понимаешь, что говоришь?
Молчит.
- Посмотри на меня.
Трехцветная кошка поднимает на него взгляд. Она не та, но она – Ее дитя, и это заставляет его невольно любопытствовать.
- Ты понимаешь свои слова?
- Мне казалось, что да.
Хочет прижать уши. О да, она хочет прижать уши! Он ощущает ее напряжение в воздухе, чувствует снегом. Она хочет шипеть и кусаться, хочет выпустить когти, чтоб разодрать ему глотку – она обычная кошка. Обычная кошка, повторяющая то, чего не понимает и понять не в силах.
- Матушка всегда говорила, что я и понятия не имею.
Матушка?
Он прикрывает глаза. Он забывает, все время забывает, что у них есть другие матери, кроме Нее. Что у лисов есть другие Отцы. Что их дети – не такие как они.
Может быть, эти дети потому и стремились избавиться от них? Потому что их боги – чужие им?
- Моя мама.
- Твоя матушка права.
- Как скажете.
Она будет с ним соглашаться. Ее так учили – вероятно, все та же мудрая матушка. Которая понимает и знает, что другим не понять.