- Ты знаком с Северным Ветром?
Это был личный вопрос, и он не обязан был отвечать. Если уж быть честной, то она, спросив, сразу же понадеялась, что он не ответит. Но он сказал:
- Да, знаком.
- Потому и ты знаешь, куда он ушел.
- Да.
- А другие?
- Знакомы ли с ним другие? – попытался пошутить лис.
И она попыталась улыбнуться.
Но у обоих ничего не вышло.
- Нет, другие не знают, что он собрался сделать.
- И ты не говорил.
- Нет.
- Потому что?
- Потому что...
Лис запнулся, когда вернулась с охоты Шелест. Встал, встречая девочку, подхватил у нее дичь и принялся за ужин. И только когда они поели, и Мур уже всерьез собиралась спать, он нарушил воцарившееся на весь вечер неловкое молчание.
- Я никому не сказал, потому что надеялся, что ошибся. Или что смогу его переубедить.
Она кивнула.
- А теперь не надеешься?
- После встречи с Учителем... нет. Теперь я боюсь, что это он сможет переубедить меня.
Да. Наверное, было бы странно, если бы после разговора с богом он не начал сомневаться. Наверное, она тоже сомневалась – но ей было немного проще. Проще, потому что она верила не себе, а ему. А верить кому-то всегда легче.
Или?
- Ну, если что, я буду переубеждать тебя обратно.
На этот раз пошутить попыталась она. Но когда он попытался улыбнуться в ответ... Нет, он не попытался. Он именно улыбнулся. И у него получилось.
И она, получив в ответ эту улыбку, вдруг поняла, что давно хочет спать. Давным-давно.
И быстренько отвернулась.
Глава 8. Лис вспоминает
- Ты знаком с Северным Ветром?
Шелест ушла охотиться, а он накинул «шаль» и смешивал травы, когда кошка все-таки задала вопрос, которого он ждал с того самого момента, как они стояли у Учителя, и бог сов сказал «друг», и его грудь разорвало болью, которую, как он надеялся, он уже забыл.
Но нет – не забыл, и боль вцепилась в него снова, словно никуда и не уходила. И с того момента он ждал вопроса, и каждый раз, когда Мурлыканье заговаривала с ним, он старался не вздрагивать от ожидания удара. Они теперь говорили меньше, и это тоже было хорошо и плохо одновременно, потому что ожидание разъедало его предчувствием боли, и он не хотел ее и не хочет ее ждать.
Но дни шли за днями, она не спрашивала, и он начал потихоньку успокаиваться. Он старался забыть, как старался прежде, и, давайте будем честными, рядом с ней ему удавалось это куда лучше, чем когда он был один. Он почти начал забывать все и почти не вспоминал, но эти дни не могли длиться вечно, и однажды она все же спросила.
И он не мог ей не ответить. Не потому что ему хотелось рассказать – ему не хотелось, пусть даже он и знал, что надо высказать, что запирание в себе и травля собственной крови мыслями только сделает его положение мучительней. Он знал, но он не хотел говорить это ей. И все равно сказал.
Потому что вопрос был личный. И потому что она имела право задавать личные вопросы. И дело было даже не во времени путешествия, точнее, не только в нем. Даже не в том, что они вместе рисковали жизнями и вместе пережили много всего – хотя и в этом тоже. Дело было в этом всем и не в этом, потому что все это вместе давало не просто сумму впечатлений, все это вместе создавало некое новое впечатление о них двоих. О ней. И о том, что он чувствовал, когда думал, что она умерла.
Так что он ответил.
Вернулась Шелест, и ее возвращение внезапно сбило его. И напомнило ему другое возвращение, когда другое доверие было так же нарушено внезапным приходом. Только тогда это была не молчаливая сова, это была... О да, это была прекрасная и драгоценная Янтарная Осень. И когда она ворвалась, все было иначе. Но все равно похоже. Потому что...
Янтарная входит в комнату словно ветер. Как, в прочем, и всегда, и когда ее окутанная золотом волос фигурка появляется в дверях, создается впечатление, что в полумрак ночи ворвалось солнце.
А у него в комнате именно полумрак, освещаемый только искрами виспов. Изумрудные точки – три жужжащих огня, и пять серебряных светляков. Они испуганно разлетаются, когда Янтарная распахивает портьеры, впуская в комнату день, и устраиваются на посохах своих владельцев. Владельцев, которые при появлении Янтарной вскакивают и так и застывают в неловких позах.
Янтарная Осень здоровается только после того, как портьеры раздвинуты. Осматривает их несколько долгих мгновений, словно решая, стоят ли они вообще ее внимания. И подает Северному Ветру руку.
Поклон. Поцелуй. Рука у Янтарной красивая – тонкие пальцы с изящными когтями, бледная кожа, белая-белая, не то что его руки с хаотично раскиданными точками-веснушками. Северный Ветер, правда, едва-едва касается этой холеной руки губами. В отличие от наивных лисят, что готовы стаями бегать за Янтарной, следуя малейшему движению обманчиво хрупкой ладошки, Северный Ветер не торопится отдать ей свое сердце.