- Вожак вас ждал.
Мур почувствовала, как внутри заворочалась снежинка. Это могло быть просто беспокойство – из тех, что царапают коготками легкие и цепляются в желудок, заставляя его скручиваться в комок, но она так привыкла уже все списывать на застрявшую в легких снежинку, что ей казалось – это именно она задевает нежные ткани острыми иглами.
Вожак мог быть просто вожаком, но почтение, что звучало в голосе Высокого Перевала, не позволяло ей сомневаться – олень говорит о боге. А она и так слишком много богов встречала в последнее время – и сплошь не своих. Вот если бы Мама-кошка...
Но ее отрезали от Мамы-кошки. И даже если бы нет – богиня спала, а остальные творцы ходили среди своих детей. И Вожак, похоже, был таким же, как Учитель.
- Он хочет увидеться с нами?
А вот в голосе лиса не было почтения и на каплю. Он шел против своего создателя, он шел вслед за тем, кто был его... другом? Его могло бы быть жаль, но вот жалости он не вызывал в ней совершенно. Тут было что-то другое, и ради этого другого Мур даже простила ему это вопиющее неуважение к богу, не важно, чьему.
- Да.
Олень отвечал медленно и с расстановкой. Впрочем, он все делал именно так, и Мур для себя решила, что это просто особенность оленей.
- Здесь проходил другой лис?
- Да.
- И вы его пропустили, дали ему еды и показали дорогу?
Вот теперь Осенний Лист говорил с откровенной горечью. Это могло бы быть отчаянием, а могло бы быть злостью – и кошка не знала, что это именно, но ей бы хотелось узнать.
Зачем? Она боялась себя спрашивать, а если уж набраться смелости и сказать правду, она уже некоторое время боялась спрашивать себя о лисе.
- Да.
Высокий Перевал не смутился ни капли.
Стоило ли ему вообще смущаться? Учитель считал, что они не правы, так почему Вожак должен был считать иначе. Мур отставила пустую плошку и посмотрела на лиса – злится ли.
Если и злился, то по лицу не было заметно. И уши хоть и не стояли ровно – да они все равно не смогли бы, при таком ветре, - не были прижаты к голове.
- Собираетесь препятствовать нам?
Осенний Лист чуть подался вперед. Его посох смирно лежал на коленях, а виспы сидели россыпью изумрудных точек на рыжих прядях – но почему кошке казалось, что, захоти он, и все это напускное миролюбие слетит быстрее, чем она успеет достать лук? Или ей не казалось? И тогда все ее чувство безопасности рядом с ним эти дни, что они шли по лесу вдвоем – все это было самообманом?
Высокий Перевал чуть покачал головой.
- Это ваше дело. Ваше и Вожака.
Снова беседуй с богом.
- Тогда нам надо с ним поговорить.
И Осенний Лист туда же! Она бы фыркнула на него – но не было желания даже фыркать. И еще – желание хотя бы создать видимость того, что она с ним согласна, и ни в коем случае не показать перед чужими, что у них есть разногласия – это желание было. Только неясно было, откуда и когда оно взялось.
- Он ждет вас.
И это не они будут говорить с богом. Это бог будет говорить с ними.
Мурлыканье не сдержала еле слышный вздох, когда лис после этих слов оленя решительно поднялся. Шелест проследила за ним взглядом и осталась сидеть, и у кошки был вполне очевидный выбор, остаться или последовать за Осенним Листом. Она могла бы еще задуматься, и она хотела верить, что может позволить себе задуматься – но правда была в том, что она уже сделала свой выбор, и хотя ей кажется, что с тех пор прошло полжизни, это произошло не так и давно.
И она тоже поднялась – вслед за ним, как и все, что она делала. И ее обидел его удивленный взгляд – она встретила его насмешливым фырканьем, но в душе неприятно кольнуло. Это была снежинка – по крайней мере, она хотела, чтоб это было всего лишь она.
- Я подожду вас здесь, - сообщила Шелест. – Это не мой разговор.
Это и не разговор кошки, или уже и ее тоже? Она обещала переубедить лиса, если он начнет сомневаться, но обещала ли она ради Мамы-кошки или ради него самого?
Ради Мамы-кошки. Ответ был очевиден, он все еще был очевиден. Или?
Задумавшись, Мур не заметила, как поднялся Высокий Перевал, и только когда Осенний Лист коснулся ее плеча, поняла, что им снова надо идти. Олень уже отдалился от них на пару шагов, и кошка поспешно нырнула за лисом в снежную вьюгу.
И снова был снег, а вокруг острыми конусами темнели шатры. И пахло травами и льдом, и теплые искры сражались с холодными иглами. И голоса – приглушенные морозом и кожей шатров голоса дрались с тишиной за господство. И тишина выигрывала – потому что это была тишина того, что называлось горами, по крайней мере, так для себя Мур обозначила темное гнетущее безмолвие, заполнившее воздух незримым присутствием. Это было давящее присутствие, какого она не ощущала даже в совином лесу, и она не уверена была, что хочет приближаться к нему, не уверена была, что хочет нырять в него. Да она давно ни в чем не была уверена.