- Соблаговолю, - пробурчала Мур, забираясь в шатер.
Она выглядела чуть менее сердитой, но очень несчастной: на опушке замерзли ледышки, а волосы превратились в небольшой сугроб.
- У вас тут холодно.
Она поежилась, потопталась у входа в шатер, а затем решительно направилась к лису и села возле него. И, помолчав немного, сказала:
- Итак, теперь нас четверо.
Поздней осенью он вышел из дома, не оглядываясь и не прощаясь – потому что ему было не с кем. Потому что единственный, с кем он хотел бы проститься – этот кто-то ушел еще раньше, и именно за ним он гнался.
Тогда он не знал, что встретит кошку. Тогда он не думал, что будет путешествовать с совой. Тогда он еще не верил, что когда-либо встретит оленей.
Ранней зимой он вышел из табора оленей, и вышел не один, и их провожали целой стаей.
Перед ним шел олень – и высокая ломанная фигура на много часов борьбы со снегом стала путеводной точкой для всего отряда. Уходя, олень обернулся к сородичам и помахал им рукой. Они ответили молчанием, но их присутствие, их взгляды – все это было больше, чем слова.
Сразу за лисом шла кошка. На ней была шубка и теплая шапочка, и новые сапожки на меху – все это делало ее похожей на огромного мохнатого котенка. Кошка недовольно зыркала на снег из-под шапки, время от времени встряхиваясь всем телом, чтобы струсить с себя белую мишуру. Хвост ее так и ходил туда-сюда, и лис старался ее без надобности не трогать.
Но в тот момент, когда они выходили, она тоже посмотрела на оленей. И он понял, что она – может быть, - чувствует то же, что и он. Снова.
А между ним и оленем шла сова. Ее желтые глаза блестели на смуглой коже, и она ловко перебиралась через сугробы, в которые остальные проваливались едва не по пояс – словно вообще ничего не весила.
Ранней зимой он вышел из табора оленей, и теперь их было четверо. И он больше не был один. Глядя на всех троих, сопровождавших его, он почти готов был снова сказать «мы». Но ведь он не мог верить им, не так ли?
Они переночевали в шатре, выделенном специально для них – Осенний Лист у самого входа, а в глубине – Мур и Шелест. В какой-то момент, когда они все укладывались, у него мелькнула мысль, что кошка обнимет младшую спутницу и та доверчиво прижмется к ней – но в итоге Мурлыканье повернулась лицом к сове и спиной к нему. Не говоря уже о том, что на предложение девушкам пойти в отдельный шатер кошка ответила решительным отказом. Они были командой, и – он был в этом уверен, хотя какая-то часть его и боялась, что он ошибается, - Мур доверяла ему больше, чем остальным спутникам.
Потом, утром, когда снег застилал им глаза и скрывал оставшийся за спиной табор оленей, он шел вслед за Высоким Перевалом, и все, что было им, противилось необходимости следовать за кем-то. Таким беспомощным он не ощущал себя даже в те дни, когда они с Мур вынуждены были иметь проводником Шелест.
Может быть, потому что в совином лесу они, хоть и не знали дороги, могли полагаться также на свой нюх и зрение – на виспов, в конце концов, хотя он не был уверен, что Мур хоть сколько-нибудь полагается на его магию. Здесь же вокруг была только белая мгла, в которой его нос терялся, а глаза – и так слабые, особенно по кошачьим меркам, - видели только нескладную серую фигуру с рогами.
А может, это все бог-Вожак и его слова, которым нельзя было не верить. Может, это все сомнения – он обещал себе не сомневаться, но все равно сомневался. И убеждения кошки почти не действовали.
Наверное, он все же любил свой народ больше, чем мог подумать. И все равно – шел, стараясь не думать о том, что будет, когда он дойдет.
Наверное, он просто злился на Северного Ветра больше, чем ему бы стоило.
Так, задумавшись об этом, он и шел – пока кошачья ладонь не коснулась его плеча. Он обернулся, всматриваясь в ее лицо через пелену снега, и отчаянно гадал, выражает ли его лицо все сомнения, что охватили его душу. Выражало, наверное – потому что она сжала его плечо.
- Мы должны спасти Маму-кошку.
- Да.
Снег залепил ему губы. Он мельком подумал, стоило ли брать с собой воду, если она просто сыпалась с неба, но мысли почти сразу вернулись к Мур. Кошка смотрела на него, не отрываясь, и он видел – видел то, чего ему совсем не хотелось. Ее сомнения.
- Ты обещал мне.
О да. Но тогда, когда он говорил это – ему уже не верилось, что это было только вчера, и казалось, что прошла целая вечность, - тогда он еще не знал. Тем более не знал он этого раньше – но ведь вчера, стоя рядом с ней, он мог догадаться? Мог, но не стал. Не сумел.
А теперь, когда она цеплялась за его плечо, он думал, что это «обещал» было сильнее его. Что он мог ей сказать? Как он мог ей отказать?