Потому что полуволк-полулис был прав. Но его не предавали, и с ним не шла кошка. И он не знал, что такое спорить с собой, и не понимал – как это, когда тебя бросили.
Или?
- Не переживай.
Она села возле него, и он подумал, что она теперь все время находится либо возле него, либо отдельно от всех. Это было по-детски, радоваться тому, как она его выделяет, но он все равно радовался – он радовался такому всегда.
Разве же он не стал общаться с Северным Ветром только потому что серый лис выделил его среди остальных? Разве он не ловил эти признаки внимания окружающих, с тех самых пор, как их с красавицей Янтарной Осенью – будем уж честны хотя бы сами с собой, - бросили?
Янтарная Осень была слишком занята собой и упрочением положения семьи, и потому он ненавидел ее и избегал, как мог. Другие лисы больше видели в нем брата Янтарной и наследника рода, чем отдельное существо, и он презирал их, потому что – давайте уж, если говорим себе правду, то по полной, - он очень хотел, чтобы они заметили его самого.
Но Северный Ветер был другим. Северному Ветру было плевать на род. Ему даже на Янтарную было плевать – хотя в какой-то момент Осеннему Листу казалось, что в его сестру влюблены все поголовно молодые лисы. О нет, Северному Ветру нужен был именно Осенний Лист. Он так и сказал – когда шаман наконец набрался смелости его спросить.
- Ты интересный.
- Я?
Стоило обидеться, но почему-то его сердце скакало как бешенное. Ему впервые говорили что-то подобное. Он вообще впервые слышал «ты», а не «вы с Янтарной Осенью» или «ваша семья». Он оценил это.
- Ты был самым молчаливым щенком из нашей группы, и я подумал, что с тобой было бы интересно. Ведь о чем-то же ты молчишь у себя в голове.
Из всей весьма многочисленной группы учеников-шаманов?
- И как?
- Таки интересно.
Молчание.
- Жаль, что ты все равно слишком много молчишь.
- Найди другого, более говорливого друга.
Вот теперь он уже сердится. И боится. По-настоящему.
- Поздно. Привык к тебе.
И Осенний Лист тоже привык. Привык, что он – пусть и молчаливый - все-таки один такой. Привык, что они всегда вместе.
Были. Пора отвыкать.
А теперь еще Мурлыканье.
Он, может быть, даже рад был немного появлению у них двоих спутников – ведь только так он мог увидеть, что он для нее – не такой как все.
Только...
- Не переживай, - повторила кошка и положила руку ему на плечо.
Чуть сжала – когти спрятаны, но ногти все равно цепляются за ткань бурнуса.
- Я не переживаю.
Она фыркнула – еле слышно, теплым дыханием разморозив воздушную тропку от себя до него.
- Кому ты врешь?
Тебе, своему новому...лучшему другу? Кому-то большему?
- Ты всегда переживаешь.
Она задумалась.
- Чаще всего из-за того, о чем вообще не стоит думать.
И снова молчание. Олень с совой уже устраивались спать – Высокий Перевал помогал Шелест, и девочка, кажется, чувствовала себя вместе с ним вполне комфортно, хотя они почти не говорили. Осенний Лист привык, что дети – шумные и активные, но, наверное, это не касалось детей-сов. Или, - кто знает, - может быть, Шелест не считалась ребенком уже у своего народа.
Мурлыканье тоже смотрела на спутников, и он хотел узнать, о чем она думает, но боялся даже шевельнуться, чтобы она не ушла.
- Но что поделаешь, - наконец продолжила свою мысль кошка.
Что с ним поделать? Он такой, какой есть.
- Ты же – лис.
И это, пожалуй, его главный недостаток.
Глава 11. Кошка встречает зимнего лиса
Горы ей почти не запомнились. Сначала они были слишком далеко – высокие и угрожающие в мареве снежной метели, а затем слишком близко – и она снова думала о другом.
Она только начала отходить от слов Вожака и смиряться с тем, что будет дальше, когда посмотрела на Осеннего Листа, и ей стало ясно, что если кому и нужны силы, то ему, а не ей. В конце концов, это он собирался остановить приход Отца – и испытать слова бога оленей, рискнуть сородичами. Узнать, на самом ли деле лисы без своего бога станут такими, как были чуждые.
Ради Мамы-кошки.
Только зачем ему сдалась ее богиня?
Или – и когда эта мысль приходила Мур в голову, кошка невольно прижимала к голове уши и сердито взмахивала хвостом, - шаман делает это не ради Мамы-кошки, а ради нее... ради нее самой?
Мысль больше всего подходила под определение «нелепой» и вообще неизвестно откуда взялась – но возвращалась с завидной регулярностью. И как Мур ни гнала ее, как ни сердилась – что-то ей в этой мысли нравилось.
Горы ей почти не запомнились. Запомнилось только белое – но белого было так много вокруг, что горы не особо отличались от того, что она уже видела. Только было еще холоднее – спасибо оленьей курточке, что как-то спасала.