А бог – бессмертный безжалостный бог прижимался ладонью к незримой границе. И его лицо было болью, когда он смотрел на тех, кому уже нельзя было помочь.
- Их учили, - сказал Северный Ветер, кивнув на нее, - что его заперла Мама-кошка. Что она загнала его в угол и тут оставила.
Что она победила.
И Мур верила в это. Если не верить в это, если не чувствовать тепло Мамы-кошки сердцем каждое утро, то во что вообще тогда верить?
Но она жила без этого тепла уже много недель. Могла ли она усомниться и в вере?
- Так и было.
Ей потребовались все силы, чтобы произнести это. Она взяла за руку лиса – сама взяла, хотя он отпустил ее плечо. Она взяла его за руку, и поняла, что он почти дрожит. И она сказала это, держа его за ладонь, потому что она не знала, за что ей еще держаться. Внутри у нее сидела снежинка, и она не слышала Маму-кошку. Но она слышала Осеннего Листа, и она решила верить в него. Она давно это решила, просто не хотела себе признаваться.
- Так не было.
Это сказал Высокий Перевал. Он тоже смотрел на бога, и Шелест, застыв изваянием, не сводила с белого лиса взгляда сверкающих глаз. Но олень пожал плечами и отвернулся.
- Так не было, - повторил. – Лис сам ушел. Когда Мама-кошка спряталась и уснула, он ушел сам. И запутал следы, чтобы обратно дороги не было.
- Зачем?
Это была неправда. Она точно знала, что неправда. Она точно знала. Знала.
Но не спросить не могла.
- Затем, что без нее мне тяжело... сдерживаться.
И бог посмотрел на нее.
- Без нее мне тяжело...сдерживаться.
Сколько же сил ей потребовалось, чтобы не отвести взгляд! Сколько же воли было нужно, чтобы не упасть перед ним ниц.
Он смотрел на нее – в жизни он был еще меньше похож на лиса, и больше – на бога. В жизни он был снегом, на миг – на краткое мгновение, - воплощенным в тело. В жизни он был за границей, а они были – перед ней.
- Не слышишь свою Маму-кошку?
В его голосе почти прозвучало сочувствие. Почти – потому что у льда не бывает сочувствия. Почти – потому что она не верила ему. Не хотела верить.
Нельзя было ему верить.
- Я тоже ее не слышу.
Но если он врет, откуда в его голосе столько сострадания?
Она попыталась отвернуться. Посмотреть куда угодно, на кого угодно, только не на него.
Вот на оленя, который рассеянно рассматривает белизну вокруг. Словно ему дела нет до того, что происходит! Словно не он только что пытался словами сломать ее мир.
Вот на Шелест, чьи глаза – две желтые луны. Девочка, что шла за ними ради знания. Узнала ли она, что хотела?
Вот хоть на Северного Ветра, напряжено и жадно ловящего каждое слово их разговора.
На Осеннего Листа, чья рука сжимает ее пальцы. На Осеннего Листа...
Но.
- Иди сюда.
Она сделала шаг к нему. Сделала, отпуская руку рыжего лиса, выскальзывая из его ладони. Ее нога поднялась в воздух и потащила вес тела за собой, не потому что она ей приказала, а потому что ее позвали.
Бог позвал ее, и снежинка в груди опалила холодом сердце. Она шагнула к нему, потому что нити льда расползлись по ее телу, подчиняя себе. Она шагнула к нему, потому что не могла иначе.
И он тоже пошел к ней. И там, где она шагала, он плыл снежным ветром. И там, где ее тело дергалось, послушное его воде, он был гладью стоячего озера. Но они оказались у границы одновременно, и снежинка потянула ее руку, а он протянул свою сам.
И когда их пальцы сомкнулись на границе, вторую ее ладонь обожгло теплом.
- Стой.
Бог перевел взгляд с нее на Осеннего Листа – и ничего не сказал. Только наклонился, чтобы смотреть на нее глаза в глаза. И его лицо оказалось так близко, что она захотела зажмуриться.
Он был так красив, что вызывал боль своей близостью. А может, то болела, медленно вращаясь, снежинка. А может, холод, что поглощал ее тело – с каждым мигом она словно становилась частью белого мира. И теперь уже тепло рыжего лиса казалось проклятьем, терзающим ее замерзшее тело.
- Мне так одиноко без нее.
И она кивнула.
Он был бог, но она понимала его. Без нее и ей было одиноко. Но это он лишил ее света Мамы-кошки, и он притащил ее сюда по воле снежинки. И все же...
- Зачем вы...
Говорить было холодно. Ее горло словно покрылось коркой льда, а говорить – значит ломать эту корку, и крошки ранили кожу, вонзались в легкие, рвали иглами сердце.
К счастью, он понял правильно.
- Я не хотел никого ранить.
«Но ты ранишь меня сейчас».
- Мне жаль.
«Ты ранишь меня, свой народ, мой народ».
- Мне жаль.
«Ты ранишь Осеннего Листа».
И это главное.
- Да.
Тепла оставалось все меньше. Краем глаза она видела, как напряжено лицо рыжего лиса. Он продолжал сжимать ее руку, но он не знал, что еще может сделать – и не мог найти выход.