Но все равно сталкиваться с самого утра ни с кем не хотелось.
Только зайдя достаточно глубоко в лес, Мур перестала красться. Расслабилась чуть-чуть, прекратила оглядываться. Открыла ворот курточки, улыбнулась невольно – и снова искренне. Определенно, то было утро радости.
Изумрудная искра вырвалась из-под рубашки, жужжа, сделала круг почета вокруг кошки. Словно висп на самом деле был счастлив. Словно виспы могли быть счастливы.
Словно виспы могли жить после того, как их хозяева...
И снова уши прижимаются к голове. И зло, отчаянно бьет по ногам хвост.
Висп живой, а она не знает о том, что и как в мире лисов. Она за два года не нашла в себе сил отправиться к соседям. Она даже к их послам не приближалась. Она и вовсе из деревни не выбиралась, если уж на то пошло.
Она пряталась?
Мур коротко шикнула. На себя саму – за то, что предположила такое. И за то, что это была правда.
Она пряталась. Она не хотела ответов, потому не задавала вопросы. Она заткнула бы уши, когда соседи говорили о лисах – но она просто уходила. Она хотела вцепиться им в глотки. Хотела закричать: «Вы ничего не знаете!». Хотела объяснить, что произошло на самом деле.
Но она молчала.
На самом деле, никому не было дела до лисов.
Кроме нее.
Это белая зима – вот что занимало ее народ. Оно же занимало, наверняка, и лисов в столице. И сов. И оленей – но олени хотя бы привыкли к постоянному холоду.
А кошки – что они почувствовали, когда после зимы не пришла весна? Когда не настало лето? Когда не загорелась осень? Когда кусачий мороз – слишком кусачий даже для зимы, - начал пробираться в дома, заволакивать изморозью окна и двери?
Она не знала, потому что она тогда была с богом. Когда она вернулась, все перестали ждать. Все перестали надеяться. Когда она вернулась, они просто научились охотиться в вечном холоде. А она?
Она научилась жить без Осеннего Листа.
Или, по крайней мере, ей кажется, что она научилась. Но она все равно каждое утром выходит в лес и выпускает виспа. Иногда ей кажется, что она просто хочется отпустить его и посмотреть, как он улетит, но висп никогда не улетает. Жужжит, носится вокруг нее - а потом изумрудной каплей садится на волосы.
Вот и сегодня, едва-едва сделав пару кругов по поляне, зеленый жук вернулся к ней. Она подставила ему ладонь, а потом спрятала в курточку. Не то чтобы он мог замерзнуть – ведь не мерз же он со своей стаей в землях оленей, но ей было так спокойнее. Она не знала точно, что чувствуют магические насекомые, и знакомо ли им понятие холода или жары, но не собиралась рисковать. И еще – она не хотела показывать его остальным.
Немного побродив по лесу, Мур вернулась в деревню.
Четыре года назад ей казалось, что этого десятка домишек достаточно для полноценной и интересной жизни. Она почти не общалась со своими соседями и целые дни наполняла охотой и играм. Она была ребенком?
Или этой сейчас она ошибается, когда ей тесно тут? Когда томно внутри, словно матушка поставила на медленный огонь котелок, и пора уже снимать его и пробовать, что получилось. А что пробовать? Что можно попробовать, сидя тут?
Мур зло взмахнула хвостом. Стукнула дерево, и снежинки взметнулись облаком. У нее екнуло на мгновение сердце – и она снова сердито шикнула. Она злилась на себя – и еще больше, с каждым мигом больше – потому что не понимала, за что злится. За страх, что никак не уйдет? За желание бежать – хотя бежать было некуда? За неспособность успокоиться? За то, что она не может забыть?
За то, что она... скучает?
Мурлыканье фыркнула. Она, кошка двадцати двух лет (два из которых она не помнила, конечно, но тут уж не слишком важно), уважаемая и разумная, она, не хочет ли признаться вот сейчас, что она скучает? Она? Кошка? И по кому? По лису, что ли?
- Вот уж нет!
- Вот уж да, - отозвалась матушка.
Мур невольно вздрогнула. Матушка была хороша – вот так подойти, почти вплотную, незамеченной. Но она и сама сглупила – стала, разговоры мысленные развела. Совсем осторожность потеряла. А еще «двадцатидвухлетняя и разумная». Позорище.
- А что да? – уточнила Мур, мысленно отчитав себя так, ка отчитала бы ее матушка, будь это во времена ее ученичества.
- А что нет? – в тон ей ответила взрослая кошка.
В тон – слабо сказано. Они звучали почти одинаково. Отец их на слух едва различал, а остальные так и вовсе всегда путали.
- Я первая спросила.
- А я - старше.
Мур подавила желание фыркнуть снова. Нельзя, нельзя. Не на матушку – не приведи Мама-кошка.