Шелест решительно встряхивает головой. Шапочка, уже и так настрадавшаяся за последнее время, таки падает, и сова надевает ее обратно.
- Спасибо, - говорит Мур.
- Погоди, не перебивай меня, - просит Шелест. – Я поняла.
Кошка склоняет набок голову. Готова слушать.
- Учитель говорил, они с... с его братом, другим братом, не тем, который лис...
Она запинается и мысленно отсчитывает вдохи-выдохи, пока голова не перестает кружиться.
- Они считают, бог лисов вернулся на север.
- Я знаю.
Кошка задумчиво смотрит на небо. Здесь еще кое-как видно небо, а дальше, чем глубже они зайдут в лес сов, тем меньше серого безбрежья можно будет разглядеть за высокими елями.
- Но ведь он отпустил меня?
- Но зачем он вообще... был с тобой так долго?
Мур сглатывает. Ей не хочется об этом говорить, и не хочется, наверное, помнить. Шелест и самой не хочется – пусть ее это и не касается. А может, может, касается, просто она еще не поняла, как?
Кошка вздыхает.
- Это все, что я помню. Мы были вместе. Затем – я одна. Я не знаю, зачем.
Мурлыканье – сильная. Шелест это знает, уже четыре года знает, но когда кошка произносит свои слова, ей на миг хочется, чтобы это было не так. Чтобы Мур плакала, а не она. Тогда она могла бы ее утешить.
Утешение – не для тех, кому больно, понимает сова. Утешение – способ для тех, кто рядом с ними, оправдать свое присутствие. Оправдать то, что им не больно.
Но она не может утешить Мур. Она может только сделать хуже.
- Может, это потому что ты...
Слова не выталкиваются. Она не может сказать это Мур, хоть и должна. Она не может, пусть и спешит, и тогда мгла перед глазами сливается в один водоворот. Она закрывает глаза и падает во тьму.
А ее голос – не ее голос. Голос Учителя, острый и беспощадный, говорит вместо нее то, что должна бы сказать она.
- Он взял тебя с собой тогда, потому что ты – кошка. Потому что пока ты была в его плену, твоя богиня могла бы попытаться спасти тебя. Потому что ты – ее дитя. Он мог хотя бы видеть ее в тебе, если не видел ее вовсе.
Пауза.
Шелест мысленно молит его не продолжать. Он не должен говорить это Мур, потому что у кошки и так никого не осталось.
Но Учитель ее не слышит. Или не слушает. Он взял ее голос, чтобы сказать. И он говорит.
- Но она не спасла тебя. И ты – не она, только ее дитя.
И, пока кошка еще не бросилась на него (на Шелест?):
- Теперь он попробует другие методы. Жестче.
Потом он отпускает ее. Сова выдыхает и кашляет, слезы заволакивают ей глаза. Она ждет, что Мур все-таки бросится на нее – ведь это она произносила все эти слова. Но кошка какое-то мгновение смотрит на нее настороженно – очевидно, гадая, в ней ли еще бог, – а затем берет Шелест за плечи.
- Ты в порядке?
Сова кивает. Она все еще с трудом видит сквозь слезы, и в груди жмет. Словно в ее теле побывали двое, а двоим там не место – слишком тесно. Слишком больно.
То, что напало на них, было снегом. Белым снегом, прозрачным льдом – принявшим форму лиса.
Напавшее, оно выло и кусалось, распадаясь на миллиарды виспов бога-Отца.
Побежденное, оно осыпалось крошкой, бесформенной глыбой льдистой корочки.
Спаленное чародейским огнем, оно плавилось и шипело, оставив по себе кучку белого пепла.
Потом, когда они вернулись к остальным, Мур ничего им не рассказала. Просто села рядом с Шелест, и эта ее близость была важнее, чем любые слова, которые кошка могла бы сказать.
Может быть – по крайней мере, так думала сова, – она просто напоминала Мурлыканье о прошлом. Из всех, кто участвовал в событиях четырехлетней давности, Шелест дольше всех путешествовала с кошкой и Осенним Листом. Было бы понятно, почему Мур теперь смотрит на нее, как на ходячее напоминание о тех странно счастливых днях. Понятно – но Шелест от этого понимания не становилось менее приятно быть рядом с кошкой.
Спутники их ни о чем не спрашивали. Узнали у совы, каким путем она их поведет, и она впервые порадовалась, что они планировали обходить совиные поселения.
Конечно, было бы проще пройти земли сов насквозь, но и Учитель, и Высокий Перевал, и она сама понимали, что лисов лучше вести в обход.
Никто не винил лисий народ в том, что случилось. Никто. Сама она, видя то, в кого они превратились в отсутствие своего бога, не посмела бы осуждать их даже на миг.
Но ведь не все об этом знали. И не все умели побеждать разумом чувства. Даже среди сов, к сожалению.
Она не боялась своих сородичей. Но она не хотела лишних взглядов. И остальные, она была уверена, меньше всего их хотели.