А теперь он забрал Осеннего Листа, и все остальное перестало иметь для Янтарной Осени значение.
Он даже немного завидует ей. Она точно знает, что чувствует.
- Ты права, - соглашается Мурлыканье. – Будем дежурить.
Кошка что-то знает, но Северный Ветер решает не спрашивать ее. Во-первых, она не ответит. А во-вторых... У нее на самом деле более тесная связь с Отцом, чем у них с Янтарной Осенью – не так ли?
Никто не знает, что произошло, когда белый лис, поменявшись местами с Осенним Листом, рука об руку с кошкой отправился странствовать. Никто, кроме бога и Мурлыканье. Только вот интересно, что она помнит из этого всего?
Дежуря ночью, Северный Ветер гадает, сколько на самом деле осталось в памяти Мур из произошедшего. Он спрашивает себя, что случилось тогда и где Мама-кошка. И почему их бог нападает на них сейчас.
И в конце, когда Высокий Перевал неслышно подходит, чтобы сменить его (олень может ходить сколько угодно неслышно, пока нюх позволяет Северному Ветру учуять его), лис спрашивает себя о последнем – почему ему не страшно?
- Ты не боишься.
Их окружает белая мгла. Снежинки падают так плотно, что ему кажется, будто он вдыхает и выдыхает снег вместо воздуха. Эти снежинки царапают ему щеки, и он очень скоро перестает от них отмахиваться – никакого толку все равно.
Это виспы бога?
Если бы он мог, то почувствовал бы. Но он не может – без собственных виспов он не способен почуять чужих, а изумрудные жуки уже давно умерли под действием холода.
По крайней мере, он не видел их с тех пор как проснулся, и не ощущает знакомого присутствия чар.
- Нет.
Он раньше боялся. Еще вечность назад, когда он был по другую сторону границы, еще когда граница была цела, он боялся. А теперь?
Он кланяется.
Ему не страшно, но рядом с ним – бог. Перед ним – Отец. Когда он смотрит на белую фигуру, едва различимую на снегу, но каким-то образом умудряющуюся быть белее белого покрывала мороза, он не может не поклониться.
Даже больше – едва его взгляд достигает пол ледяных одежд, он почтительно склоняется перед богом. Перед Отцом.
Затем, когда уши его ловят движение воздуха, могущее означать кивок, он выпрямляется и поднимает взгляд выше.
- Здравствуй, Отец.
Янтарная Осень не могла уснуть.
Было холодно. Холоднее, чем она предполагала, потому что не только зима усиливалась, но и они все ближе подходили к северным землям. Одеяла уже почти не помогали, хотя для похода лисы запаслись двойными, сшив их друг с другом. Это добавило тепла, а еще больше тепла давали виспы, которых шаманы столицы с год назад научились зачаровывать так, чтобы крохотные насекомые излучали тепло.
Пока что стрекозы пылали жаром только в течение ночи, да и то, не всей, но Янтарная Осень всерьез задумывалась над тем, как сделать эти чары постоянными.
А еще, глядя на кошку, прижавшуюся спиной к сове (хотя о сове, честно говоря, лиса вообще не думала), Янтарная Осень гадала, сумеет ли она зачаровать подобным образом не виспов, а какие-то другие предметы.
Вот бы достать мелкие камушки какие-то, но под снегом почти ничего не добудешь – а под мерзлым снегом, все больше напоминающим прессованный лед, так и вовсе не найдешь даже усохшей травинки. Можно было, конечно, отломать ветки или иглы, но дерево под действием чар просто загоралось, а спать с горящей веткой не додумались бы даже такие глупцы как кошки.
И Янтарная Осень напряженно раздумывала, как еще можно уберечь спутников от мороза. Не то чтоб они ей были очень нужны - откровенно говоря, ей нужна была только кошка (да и та – на всякий случай, если брат спросит), но лиса уже как-то привыкла к ним.
Вот почему она никак не могла уснуть.
Лиса слышала, как сопит олень и видела, как завернулся в покрывало, спрятав нос, этот новый кот. Она заметила, как уснула сова, снова, как и прошлой ночью, прижавшись к Мурлыканье. Она хотела бы понять, спит ли кошка, но не собиралась подыматься и проверять.
Судя по вздохам, кошка спала, и спала беспокойно.
Снились ли ей белые посланцы Отца? Или те дни, что она провела с богом? Или, быть может, - и Янтарная Осень не знала, завидовать ей или сочувствовать, если это правда, - ей снился Осенний Лист?
Янтарная Осень глубже зарылась в одеяло и посмотрела на Мурлыканье поверх колючего уголка своего убежища.
Кошка ее брата была теплой - как солнце, которое уже давно не грело как раньше. Янтарная Осень могла бы схватить ее, пока кошка спит, и пустить ей кровь зубами. Эта кровь – горячая, пряная, - хлынула бы ей в рот, обжигая небо, и лиса бы зарычала от удовольствия, поглощая солнечный свет из затихающей артерии. Она представляла себе это – особенно сейчас, когда тьма совиного леса давила на них сверху, а снизу пылал холодом снег. Представляла – но ничего не делала.