Почему?
Янтарная Осень не раз спрашивала себя об этом с тех пор, как отправилась в путь с кошкой. Она могла бы убить мягкое существо без проблем. Она бы была довольна, хотя бы некоторое время.
А что потом сказать Осеннему Листу?
Но она бы нашла отговорку. Нашла бы, конечно, а вздумай брат драться с ней, она с легкостью...
Янтарная Осень громко фыркнула в одеяло. Сама мысль, что младший брат станет драться, казалась ей смешной. И все же она всерьез рассматривала такой вариант. И всерьез опасалась.
Потому что Мурлыканье пахла ее братом. Именно им, пусть уже и прошло четыре года, и кошка долго пробыла с Отцом. А еще – у нее был изумрудный висп Осеннего Листа. Скорее всего, из-за жука запах и держался так долго, но сам факт того, что висп шамана так долго жил с чужим существом, да еще и с кошкой, поразил лису.
Значило ли это, что Мурлыканье – добыча брата?
Янтарная Осень не знала наверняка, но собиралась убедиться с правильности своих догадок или опровергнуть их позже, когда найдет брата.
А значит, с кровью кошки придется повременить.
Приняв такое решение, лиса еще глубже забралась в кокон одеял и наконец уснула.
Ей ничего не снилось.
Отец воплощает всех лисов разом и при этом не похож ни на одного из них.
Когда Осенний Лист смотрит на бога, глазам почти больно. Белизна слепит его – белизна бога противна природе, но ничто не может быть естественней ее.
Его лицо – молоко и лед, и это острое худое лицо кажется Осеннему Лису лицом самого себя и при этом пугает. Ему кажется, что он смотрит в зеркало – зеркало вечности, показывающее смерть. Будет ли его собственное лицо таким, когда он умрет? Или его лицо уже сейчас такое?
У него так много вопросов, не имеющих ответа, потому что он, наверное, один из десятка лисов, видевших своего бога вблизи. Он даже не уверен, что наберется десяток – Северный Ветер и он сам, а выжил ли кто-то еще, дошел ли кто-то до границы, поставленной Отцом пред собой? Он никогда не слышал о тех, кто ушел и вернулся – наверное, потому что не вернулся никто.
А может статься, они так же стояли перед богом – те, кто был здесь до Осеннего Листа, - и так же смотрели на совершенное лицо, не в силах сказать ни слова. Может ведь?
Осенний Лист мысленно качает головой. Нет. Никто из них не пресекал границу, очерченную Отцом. Никто не приходил сюда с кошкой, а только с кошкой бог мог вернуться в мир, который добровольно оставил.
Добровольно? Его заперла Мама-кошка?
В голове все смешалось. Он помнил, что спал. Помнил ладонь Мур, а затем он вдруг увидел все с другой стороны. Его тело стало чужим, его волосы стали белыми, и бог уже держал за руку его кошку, и бог был свободен.
А он спал, спал мгновение вечности, пока снежинка не разбудила его. И Отец снова здесь.
- Что с Мур?
Отец улыбается. У него странная улыбка – вроде и не поднимает губы, а зубы за ними очевидно острые.
- Я не нашел Ее.
Каким-то образом Осенний Лист понимает, что бог говорит не о его кошке. И все-таки чувствует какую-то связь. Может быть, потому что Отец произносит «Ее» так же, как произносит, наверное, сам Осенний Лист имя Мур.
- Моя кошка.
Ледяные глаза обращаются к нему.
- Твоя кошка мне больше не нужна.
Пауза.
- Но если она и дальше будет мешаться, я пересмотрю свое отношение.
Осенний Лист сдерживает вздох облегчения. Мур жива и сейчас в порядке. Непонятно, что значит «мешаться», но он очень надеется, что она это прекратит.
Бог отворачивается от него. Это легче – не смотреть в его глаза и на его лицо, но в то же время Осенний Лист чувствует разочарование, словно это его родной отец отвернулся от него.
- Я сочувствую, - внезапно произносит он.
И сам поражается. Своей наглости. Своим словам. Тому, что вообще что-то сказал.
Бог возвращает ему свой взгляд, и взгляд этот тяжел, как лед, и легок, как снежинка.
- Ты сочувствуешь мне?
Лучше всего сейчас извиниться. Может быть, это и не поможет и не избавит его от смерти (а лис уверен, что бог готов убить его за дерзость), но, по крайней мере, он постарается.
И все же он говорит другое.
- Мне кажется, я понимаю.
Он не должен произносить это. У него нет никакого права произносить это, но почему-то именно эти слова кажутся ему самыми подходящими. Самыми честными.