Кажется, Высокий Перевал за последние два дня произнес больше слов, чем за все путешествие до того, включая их поход в царство Отца в первый раз. Это должно радовать ее – потому что она все еще немного волновалась из-за той вспышки гнева в самом начале их похода, но совсем не радует. И кажется даже, что лучше бы олень злился, потому что это значило бы, что ему на нее – не плевать. И не заменила ее в его мыслях белоснежная красавица-песец. И не терзал бы вопрос, была ли она вообще когда-либо там – в его мыслях.
Больше Шелест не задает вопросов Льдистой Искре. Не говорит с ней – пусть с девушкой Высокий Перевал общается, раз уж она ему так приглянулась.
Вместо этого сова говорит с котом, и говорит все больше. Это его вина – он не дает ей замкнуться в себе и подумать, постоянно идет рядом, спрашивает. Шелест волей неволей приходится ему отвечать – она не может проигнорировать его тягу к знаниям.
Он спрашивает ее, есть ли у нее родственники и каково это – видеть своего бога каждый день.
Он рассказывает ей – о своем брате, и она, слушая, понимает, что иногда не нужно встречать девушку, чтобы знать, что такое настоящая любовь. И что если бы у нее была сестра, она, может быть, не искала бы так отчаянно тепла у чужого народа.
Мур все еще почти не разговаривает. И все еще мурчит во сне, но с тех пор как Шелест рассказала ей об этом, ее это уже так сильно не смущает. Потому что в ответ Мурлыканье только пожала плечами – наверное, сейчас ей многое было все равно.
Но еще тяжелее, наверное, переживают новость об Отце лисы. Отделенные от других снегом их бога, они идут рядом, спят недалеко друг от друга и не общаются ни с кем, кроме своих виспов. Шелест спрашивает Мур, считает ли кошка, что лисы любят друг друга, но та в ответ только фыркает.
- Они друг друга ненавидят - говорит кошка. И добавляет, - Это намного крепче, чем любовь.
- Вы с Осенним Листом тоже ненавидите друг друга?
Шелест хочет, чтобы это звучало как шутка.
Но то ли она не умеет шутить, то ли Мурлыканье не понимает шуток, потому что тон ее ответа совершенно серьезен.
- Ну, у него есть причины меня ненавидеть. Я же его бросила.
Зима не заканчивалась. Бредя по снегу, они привыкали к нему, смирялись с отсутствием деревьев и бесконечностью равнин. Они гадали, узнают ли земли оленей, когда пересекут границу? Или так и будут брести дальше, затерявшись в вечности, пока не дойдут до края мира?
Остановит ли их Отец, когда они побеспокоят его?
Кое-как добывали еду. Песцы снабдили их вяленым мясом, которое быстро закончилось, и Мур отправлялась на охоту – и частенько успевала подстрелить неосторожного зайца или редкую птицу.
Льдистая Искра учила их есть выкопанные из-под снега растения. Мхи и лишайники – их оказалось на удивление много, и они были на удивление мерзкими на вкус. Только девочка-песец да Высокий Перевал и могли есть их, не кривясь, остальные же радовались хотя бы тому, что вьюги не терзают их, как раньше.
- Они говорят, что через пару дней мы увидим горы.
Шорох приблизился к ней и кивнул на оленя с песцом.
- Говорят, еще немного, а там станет намного холоднее. А мне казалось, куда уж холоднее-то.
- На землях оленей намного сильнее ветер, - ответила Шелест. – И морозы сильнее.
А в шатрах тепло, и между шатрами – костры с горячей похлебкой. Она не любила травы – предпочитала мясо, - но похлебка оленей казалась ей вкуснее всего на свете. Особенно тогда, четыре года назад, когда они с Высоким Перевалом и Северным Ветром вернулись без Мур и лиса. Тогда она едва понимала, что происходит – и все не могла осознать и поверить. А олень давал ей похлебку и следил, чтобы спала она под тремя одеялами. Тогда она была счастлива.
- Не хотел бы я там жить, - поежился кот.
Но она не могла с ним согласиться. Даже тогда, когда в совином лесу еще не было круглогодичной зимы, ей нравилось путешествовать к оленям.
А сейчас?
Шелест посмотрела на идущих впереди оленя и Льдистую Искру.
У нее не было причин беспокоиться или скучать. Она была сыта. Она удостоверилась, что с Мурлыканье все в порядке. Ей было с кем поговорить – Шорох много знал и хотел узнать еще больше, и он нравился ей своим любопытством. Кошки вообще нравились ей.
Так почему тогда?
Вот бы спросить Учителя, что значит эта тоска, что никак не проходит. Он бы знал.
Но она вспоминала его, чувство, когда бог был в ней, и невольно вздрагивала. Ежилась. Терла руки, по которым мурашки бежали.