— Последнее звучит странно для организации, которая хочет добиться мира.
— Если честно, я сама удивлена. Хоть главные и переступают границы морали, но ТАКОГО еще никогда не было.
— Наверное, мне стоит поблагодарить тебя за спасение?
Я нервно усмехнулась.
— С сегодняшнего дня твоя жизнь больше не будет прежней. Ты будешь постоянно оглядываться и делать то, что поручат в обмен на постоянную защиту.
— Можно тебя поправить?
— М?
— Защита будет лишь до того момента, пока я не перестану быть нужен главным, ведь так?
Я не нашла, что ответить, потому что действительно не знала, что.
— В любом случае — спасибо. Это лучше, чем сидеть взаперти, потихоньку начинать верить в то, что ты в самом деле сходишь с ума.
— Кстати, об этом. Ты сам-то помнишь, как попал туда?
— Все это время я пытался вспомнить, но у меня так и не вышло. Помню только, что было ОЧЕНЬ больно. Не только физически, но болело еще вот здесь, — он тыкнул себя в грудь пару раз, — но полную картину я восстановить так и не смог. Не знаю, почему.
— Возможно, я понимаю, о чем ты.
Он был уже вовсе не таким потерянным, как пару часов назад. Мы разговаривали легко, даже умудрялись шутить. В нем было определенно что-то похожее на меня, но я не могла понять, что же именно. Я никогда не чувствовала чего-то подобного при общении с человеком. Неужели это связано с тем, что мы вроде как оказались в одной лодке практически одинаково? Нас просто завербовали, и если раньше я думала, что стараюсь для достижения мира, то теперь я начинаю сомневаться.
— Отдохнуть не хочешь?
— Неа. Я и так слишком много спал. Ну а ты?
— Думаю, что пора.
Они кивнул. На самом деле мне хотелось поговорить с ним еще, потому как все это время я только и делала, что общалась с Димой и другими членами организации, но хорошего понемногу.
Мы вернулись в дом, после чего пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим комнатам. В отличие от тюремной койки, кровать, в которой я сейчас нежилась, была замечательной. Я уже и забыла, как хорошо быть за пределами того здания. И все-таки за сегодня я вымоталась сильнее обычного, поэтому достаточно быстро провалилась в сон.
Так и закончилась первая глава, но… Что насчет остальных?
Лейтенант Фырьев:
Лейтенант стоял перед горящим зданием бывшей психиатрической больницы, от которого скоро практически ничего не останется. Мужчина, который по возрасту был старше самого лейтенанта, медленным шагом подошел к нему.
— У нас все еще нет никаких доказательств того, что это сделал именно «Дождь».
— Какие к черту доказательства?! Ты что, смеешься надо мной?
— Мы не можем выдвинуть обвинения, пока у нас нет доказательств. Фырьев, очнись, нет ни очевидцев, ни записей с камер. Только это. — Он махнул в сторону горящего здания, которым уже занимались пожарные, однако спасти какие-либо собранные документы все равно не удалось бы. Он протянул лейтенанту сигарету, а тот не думал останавливаться.
— Сколько трупов?
Тот назвал ему цифру.
— Включая доктора, который «лечил» того пацана, верно? А сам пацан где?! Исчез волшебным образом, да?!
— Фырьев…
— Или, может, в списке погибших есть люди, которых мы сами сюда привозили?! А нет, погоди… Они тоже исчезли!
— Фырьев, если ты продолжишь так со мной разговаривать, то я отстраню тебя от расследования!
«Я ненавижу вас всех. Ненавижу себя. Ненавижу их за то, что они делают. Злость — это то, что переполняет меня сейчас».
Перед уходом лейтенант мог бы высказать все, что думает, но это не имело бы никакого значения, поэтому тот молча докурил, развернулся и пошел к машине, где Фырьева ожидал его новый напарник.
Яна Маркова:
— Саша, ты меня слышишь?
Автоответчик. Девушка не стала даже стараться перезванивать. Положив трубку, она вернулась к своим делам. По телевизору вдруг прервали какую-то передачу из-за теракта, о котором было известно всему Интернету, но по телевизору сообщили только сейчас. Ни слова о жертвах, ни слова о пропажах, ни слова о подозреваемых. Лишь просьба к гражданам быть осторожными и ожидать дальнейших новостей. Нервный смешок вырвался у Яны сам по себе. А затем и фраза:
— Я правда не знаю, что делать.
Номер четырнадцатый:
Четырнадцатый же с дедом прямо сейчас гуляли по саду. Тот был уже без коляски, но шел очень медленно, иногда цепляясь за Четырнадцатого.