Подчеркнутая достоверность повествования нередко сопутствует задачам предельно фантастическим: чудо нуждается в правдоподобной упаковке. Но при этом оно сохраняет свои кондиции чуда, которые чрезвычайно важны. По способам, какими чудо противопоставляет себя обыкновенной жизни, по усилиям, посредством которых оно выламывается из реальности, судят о сверхзадачах автора.
Что касается Тибора Дери, то его, по-видимому, волнует раздвоение личности, и, пожалуй, даже в личном плане - иначе не понадобилась бы ему довольно прозрачная распасовка созвучий в именах. Автор - Дери, герой Диро.
Вряд ли все же стоит охотиться за признаками авто-биографизма в повести. Если они там и присутствуют, то, вероятно, в столь микроскопической дозе, что нам их невооруженным глазом не найти. Зачем же тогда писателю эти созвучия-намеки? Думаю, мотивы у него чисто психологические. Отправляя наблюдателя в неведомое, сочинитель внутренне отождествляет себя с испытателями сложной техники, дирижаблей или самолетов, с врачами, проверяющими новые вакцины - даже противочумные - на себе. И риск путешествия по Антарктидам и Атлантидам пятого, шестого и прочих романтических, но жутких измерений он, хотя бы формально, принимает на себя.
Но вернемся к раздвоению личности в конкретно-изобразительном плане. А именно: как оно проецируется на реалии пространственного Зазеркалья? "Кухар... принялся внимательно разглядывать Диро". Он долго сидел так, глядя на человека, недвижно застывшего с закрытыми глазами.
"Умер! - подумал он. И тотчас мелькнула другая мысль: - Он воскреснет!"
За окном все яростнее метался ветер. Через какое-то время взгляд его случачно упал на зеркало, висевшее напротив зеркала, и Кухар увидел, что Диро не отражается в зеркале.
Там отражалось кресло, и кресло это было пустым, хотя... Диро сидел в нем. Видны были сидение и спинка кресла... а ведь в действительности их загораживал своей фигурой Диро..."
"Минут семь-восемь длились... судорожные бредовые крики. Затем постепенно все стихло. И Диро снова неподвижно застыл в кресле.
Кухар... не в силах был оторвать взгляд от зеркала, где отражалось пустое кресло.
Вдруг он пошатнулся и вскрикнул. В зеркале появилось отражение Диро, и в тот же миг взмыл вверх жуткий пронзительный вопль в два голоса. Диро приподнялся в кресле..."
В дальнейшем раздвоение Диро приобретает все более наглядные, все более событийные, я бы сказал, все более эпические формы - эпические в том смысле, что двойник Диро материализуется чуть ли не в его дуэльного соперника (полная аналогия с андерсеновской "Тенью").
"...Войдя в призрачный круг света, отбрасываемого фонарем, она... остановилась на миг и тотчас почувствовала, что за спиной у нее кто-то стоит... Теперь она точно знала, что кто-то неслышным шагом преследует ее. И тут ее осенило: она поняла, что сегодня наяву переживет свой вещий сон. Тень жизни обрела живую плоть, отображение вышло из зеркала..."
Зеркальная персона проявляет свою бунтарскую натуру в монологах баррикадно-байронического толка:
" - ...Пламя - огонь - это я... Свобода и справедливость - тоже я... И природное естество, и чувства, и инстинкты - все это тоже я. Остерегайся: огонь безумия исторгнется мною, если оковы не в силах будут сдержать его. Я - справедливый пламень жизни. Теперь уж не долго ждать, скоро я соберусь с силами, окрепну и окончательно освобожусь от того человека, который сковывает мою волю... Я ненавижу его и скоро убью.
Женщина, вскрикнув, в ужасе уставилась на зеркального двойника Диро.
- Убьешь моего хозяина?
- Твоего хозяина?.. Значит, и тобою он помыкает?.."
Не буду выяснять, чего здесь больше - риторики или жизнью обоснованного смысла, к кому охотней прислушивается автор - к Ницше с его Заратустрой или к Уэллсу с его невидимкой? В конце концов индивидуалистическая проповедь остается в обоих случаях превознесением некоего "я" над другими личностями.
Отмечу лишь, что внешняя атрибутика, включая лексический репертуар двойника, напоминает преимущественно Уэллса - может быть, потому, что и тот герой как бы вышел из зеркала, по-иному говоря, отнял у зеркала свой образ, вычел из зеркала свое отражение. А еще потому, что двойник Диро - еще и двойник уэллсовского героя по своей программе: его кредо тоже самоутверждение через насилие.
Насколько выходец из зеркала связан спецификой за-зеркалья?
Диро № 2, ухмыляясь, стоит на железнодорожных путях перед приближающимся поездом: судьба Анны Карениной его не страшит, потому что ему не угрожает. Значит, он - всего только отражение. То есть раб физических законов. Но существенней другое. Зазеркальный обитатель выражает, как правило, нравственный императив исходной среды, он ее полномочный представитель, носитель, распространитель. Он - это и есть она в ее динамичном, антропоморфном облике - или обличье.
Облик - нечто человеческое. Обличье - нечто дегума-низированное. Зазеркальная персона имеет вполне пристойный облик, каковой оказывается на поверку обличьем, личиной, маской.
Или даже, точнее, не оказывается, а оборачивается. Ибо населено Зазеркалье по преимуществу оборотнями (хотя есть среди них толика безобидных, добродушных чудаков, проходящих под кличкой "человек-наоборот").
В массе же оборотни - нечистая сила различной формации, от чертей до научно-фантастических призраков новейшего времени, исчадий кибернетики, автоматики и робототехники.
Существует неписаный канон, согласно которому нечистая сила зазеркального происхождения освобождена от анкетного оброка. Ранги, связи, даты и истоки ее обычно замалчиваются, что нарабатывает выходцам из потусторонности всяческие дополнительные ореолы: романтической недосказанности, таинственности или даже исторического сиротства, а также и соответствующие льготы вроде свободных эволюции в пространстве, времени, психологических обстоятельствах и событийных хитросплетениях.
Самые мирные двойники приходят к нам в компанию из кривого зеркала - и мы их подчас весело приветствуем: обзавестись пародией на себя куда предпочтительней, чем приобрести палача или даже просто пажа с адскими знаками различия в петлицах. Чуть ли не предел критической агрессивности кривых зеркал - немой укор.
У современного писателя Александра Житинского отрицательный персонаж повести "Арсик", что называется, "нехороший человек", входит в павильон кривых зеркал:
"Какой я на самом деле?.. Вот узенький, вот широкий, с короткими ножками, вот у меня огромное лицо, а вот маленькое. Здесь я извиваюсь, как змея, а там переворачиваюсь вверх ногами. Моя форма непрерывно меняется, и все же что-то остается такое, позволяющее узнавать меня в самых невероятных метаморфозах". Насмешливая и неглубокая "кривизна", играющая легкими зрительными каламбурами...
Но вот зеркало включает второй круг своих возможностей. Заполняется застывшим изображением, портретом - или даже отвлеченной памятью, для которой видимые черты - всего лишь метафора чего-то невидимого: характера, судьбы, конфликта:
"И вдруг я увидел в одном из зеркал Арсика. Он стоял во весь рост и улыбался, глядя на меня. В глазах его было сияние. В одно мгновение почему-то мне вспомнилась та картинка поразительной ясности - летающий над зеленой лужайкой мальчик,- которую впервые показал мне Арсик. От неожиданности я отступил на шаг, и Арсик исчез из зеркала. Тогда я осторожно нашел точку, из которой он был виден, и принялся его разглядывать. Арсик был неподвижен - моментальный кадр, оставшийся в зеркале".
Дальше идет технология: "Я зажмурил глаза, потом открыл их - Арсик продолжал улыбаться. Тогда я внимательно осмотрел соседние зеркала. И тут до меня дошло, что я стою в особой точке огромного запоминающего элемента Арсика - в точке вывода изображения. Три кривых зеркала были расположены так, что составляли вместе этот запоминающий элемент".
Но сюжет продолжает развиваться, и вот его энергия получает выход - не то взлет, не то сброс: Арсик перебирается у нас на глазах из зеркала в действительность. У него нимб мученика над челом. Радует ли тебя этот знак узаконенной святости, если ты, гениальный ученый, вынужден служить в цирке, показывать свои великие изобретения в качестве фокусов, тогда как в храме науки обосновалось подловато иронизирующее первое лицо, неистребимый повествователь, простодушный, довольный, тот самый, что невзначай выболтал: "извиваюсь, как змея".