И действительно, Ауэрбах не раз останавливается на симметричных структурах. У Данте он находит на примере наиболее значительных образов "Божественной комедии", что "их явление в запредельном мире - исполнение их земного явления, а это последнее - аллегория их явления в запредельности" (с. 203). У Рабле он выделяет по контрасту с Данте тридцатую главу второй книги, где земное положение и земная роль людей поставлены с ног на голову. Создатель "Гаргантюа и Пантагрюэля" учреждает характерную для смеховых жанров асимметричную симметрию: один полюс - реальная жизнь, другой - ее гротесковый вариант.
Источник симметричных ситуаций в "Дон Кихоте" - игра. Впрочем, можно сказать и по-иному: источник игры в "Дон Кихоте" - симметричные ситуации (с обязательной для этого романа долей комической асимметрии). Взаимная пародийность рыцаря и его оруженосца - только один наглядный пример такой симметрии, которая обоснована исходной посылкой: "Есть,- как замечает Ауэрбах,- умный Дон Кихот и есть безумный Дон Кихот" (с. 352).
Внутрироманный мимесис, система взаимных подражаний и отражений, возникающая среди героев одного произведения, не занимает Ауэрбаха как специальная проблема. Его мысли на сей счет приходился буквально выуживать из текста. Что ж, тем они красноречивей!
Щепетильный вопрос - реализация мимесиса при показе внутренней жизни. Зримое в своем миметическом варианте, пускай и с оговорками, натяжками, со всяческим "смотреть сквозь пальцы", ориентируется у нас в подсознании на зеркало. Ну, а незримое? Приведу следом за Ауэрбахом цитату из Монтеня: "Неустанное внимание, с которым я себя изучаю, научило меня довольно хорошо разбираться и в других людях... Приучившись с детства созерцать свою жизнь в зеркале других жизней, я приобрел в этом деле опытность и искусство" (с. 304).
Зеркало здесь пока как бы обращено вовне, но - вот что самое любопытное! - схвачен поворотный момент, когда оно уже поворачивается "по направлению к душе".
Комментируя "Опыты" Монтеня, Ауэрбах предлагает следующую характеристику их изобразительной специфики: "...Метод Монтеня, столь хорошо учитывающий все изменения самого его существа, внешне капризный и прихотливый, не подчиняющийся никакому плану, по существу своему есть строго экспериментальный метод - единственный, который соответствует подобному предмету. Кто хочет точно и объективно описать постоянно изменяющийся предмет, должен точно и объективно следовать за его изменениями, должен описать предмет, проводя как можно большее число экспериментов - во всех положениях, в каких каждый раз находится этот предмет; только тогда можно надеяться установить круг возможных изменений и наконец получить целостное представление о предмете. Это строгий метод, научный даже в современном понимании слова..." (с. 292).
И опять прежняя картина, уже нам знакомая по исповедальным строкам самого Монтеня: душа раскрывается через вещи, внутреннее - через внешнее. Таким образом суждения о других оказываются также оценкой самого себя, а суждения о себе - критерием для других, более того, всеобщим критерием. Из зеркала авторской души "Опыты" вырастают в общечеловеческое зеркало этакий насмешливый катехизис этических афоризмов и "случаев".
Известно, что жанр "опытов" исчисляет свою генеалогию чуть ли не от Адама: сборники цитат, назиданий, поучительных историй, восходящие к античности,- вот их праобраз.
В средние века эта традиция продолжала развиваться, а позже сформировала специфическую литературу морально-наставительного характера, которую, пожалуй, вполне уместно называть "зерцалами" - хотя бы потому, что многие ее образцы именно так и назывались. "Юности честное зерцало" наиболее известный у нас вариант этого жанра.
"Зерцалам" присуща четко выраженная проповедническая ориентация. Энциклопедии "текущей" этики, формулы прикладной нравственности, разбитые по тематическим Циклам,- таков главный жанровый принцип и признак всей этой литературы. Думается, что и самое обозначение жанра в свете сказанного выглядит намеком достаточно прозрачным. Книга словно бы говорит: "Поглядись в меня - и ты увидишь себя: таким, каким тебе быть надлежит!"
Ни в каком другом литературном явлении вера в зеркало, что оно может устанавливать среди людей (и образов) догмат этической симметрии, не проявилась так откровенно и прямо, до наивности, как в "зерцалах". Удивительно ли, что этой формой - правда, в утонченнейшей, искуснейшей, изысканнейшей ее модификации - воспользовался великий мыслитель, сумевший как раз в этом своем качестве - мыслителя - стать великим художником мастером, отразившим движение мысли.
Поначалу Монтень в ряду эталонных рыцарей мимесиса представляется в книге Ауэрбаха некой несообразностью - вроде духовидца на сборище живописцев. Но художественное подражание не желает и не может считаться с ограничительными запретами, простирая свою активность, как щупальца, все дальше и дальше, и человеческая психика для него отныне не закрытая запредельность, а всего лишь очередной этап преодолений. Духовидение становится жанром живописи.
Наш мозг не умеет жить на холостом ходу - это исключительно целесообразный инструмент, генетическая программа коего предусматривает неостановимый поиск - ив частности поиск подобий (вспомним, что всякое обобщение являет собой констатацию неких сходств и различий; с такой точки зрения истина - мимесис высшего порядка, теоретический, абстрактный мимесис).
Путешествие мимесиса через сознание и подсознание завершается его возвратом в объективный мир. Анализ сознания оборачивается в литературе анализом того, что этим сознанием отражено,- и опять мимесис усваивает образ зеркала, правда, зеркала, воспринимаемого теперь со стороны как целая система. Иллюстрацию к этой мысли снова охотно предоставляет Ауэрбах: "В эпоху первой мировой войны, в предшествовавшие ей годы и в последовавшее за ней время,- пишет он,- в Европе, переполненной до отказа самыми разными, не приведенными в равновесие жизненными формами и идейными комплексами, в Европе, неустойчивой и чреватой катастрофами, некоторые писатели, обладающие интуицией и умением хорошо видеть вещи, открыли метод, позволявший разлагать действительность на многообразные и многозначные отражения глубин сознания...
Однако этот метод - не только симптом хаоса и беспомощности, не только зеркало, отражающее гибель нашего мира... Затрагивается стихийная общность жизни всех людей; и именно произвольно выбранный момент в какой-то мере независим от всех тех спорных и шатких порядков, за которые борются и из-за которых приходят в отчаяние люди..." (с. 542, 543).
И еще о системе зеркал. В "Улиссе" Джеймса Джойса "наиболее радикальным образом применена техника многократного отражения событий в сознании, техника расслоения времени". Чуть дальше: "Если отражение в сознании и расслоении времени лишь немногими писателями применялись с той же последовательностью, что Прустом или Джойсом, то следы и влияние таких приемов можно найти почти повсюду..." (с. 536).
Не столько сама мысль, сколько словоупотребление симптоматично: чем ближе к современности, тем труднее ученому обходиться в своей трактовке мимесиса без "отражения". Впрочем, и мысль знаменательна: анализ сознания приобретает в новейшее время огромную миметическую функцию; художник не просто входит в зеркало, но, проделав эту фантастическую операцию, забирается герою в душу, чтобы сквозь нее, как через перископ, выйти на новые горизонты познания, войти в последующие зеркала, которые в свой черед откроют ему Атлантиду иных душ и иных реалий, а скорее всего новые нюансы все той же знакомой души, все той же примелькавшейся действительности, но теперь она станет воистину Атлантидой: такова захватывающая экзотика неузнаваемого в узнаваемом, узнаваемого в неузнаваемом.