Бывший туруханский ссыльный хорошо понимал, что доживает последние месяцы. Он знал: чахотка чаще всего заканчивается могилой, и жил с этой болезнью достаточно долго, чтоб смириться с уготованной судьбой.
Высоковский угасал. Силы покидали его, он все больше лежал, спал, просыпался лишь для пароксизмов кашля, туалета и скромного обеда.
От Петра Мамоновича Павел старался отводить взгляд, словно был виноват перед умирающим в его же болезни.
А в середине декабря на Высоковском поставили крест. Сделали это на здешнем православном кладбище.
То была последняя воля усопшего: исповедь, соборование, отпевание и могила не с обелиском, а с христианским символом. Остальные большевики исполнению не перечили, хотя в церковь за редким исключением не пошли.
Павел был и там, поскольку он находился среди тех, кто нес гроб: даже после смерти Высоковский требовал за собой ухода.
Кто-то из присутствующих большевиков обмолвился:
– Значит, перед смертью Петр Мамонович с богом примирился. Только дюже я сумневаюсь, что господь его в райские кущи пустит.
– Дурак ты даром что крещеный, – обиделся батюшка. – Он не из-за райских кущей к Богу вернулся, а из-за жизни вечной…
– Что толку с вечной жизни, ежели она дана для вечных мучений.
Но перед смертию батюшка общался с покойным долго:
– Не думаю, что Господь наш будет к нему суров: ведь сколько лет человек на каторге мучился. Да и в аду, поди, потеплее чем в Туруханском крае.
Гроб отнесли на кладбище, к отрытой уже могиле.
Могилу ранее тоже вырыл Павел и выделенный ему в помощь паренек. Еще имелся при кладбище не то сторож, не то могильщик, кому и надлежало рыть яму. Но он слишком рано начал встречать католическое рождество и был по этому поводу беспробудно пьян.
Начинали вдвоем, но скоро оказалось, что Пашкин помощник неспособен ни к чему, кроме как чистить лопату.
И привычный к рытью земли бывший анархист, занялся работой в одиночку.
Капал мерзкий дождик, с озера дул препротивнейший зябкий ветер. Чем больше углублялся Павел, тем меньше чувствовался ветер, и под конец работы в могиле было даже хорошо.
И тогда, глядя на погружаемый в землю гроб, Павел подумал, что там покойному будет не так уж и плохо…
После поминок Оспин засобирался. В Женеве его будто бы ничего не держало. На свете у него осталось лишь двое знакомых людей – Владимир Ильич и Аделаида Кузьминична. Оба они были в Париже.
Весной 1910 года Ленин отправил Пашку на учебу в партийную школу, что находилась в Лонжюмо – в пригороде Парижа. Школа размещалась в небольшом двухэтажном домике, и все, что в нем говорилось – в голове у бывшего анархиста не задержалось.
Аделаида и Павел много времени проводили вместе, и летом они поженились светским браком – расписались в мэрии какого-то небольшого городка, куда выехали на неделю.
По возвращению в Париж Оспин получил направление на подпольную работу – ему достался Петербург. Аделаида Кузьминична еще месяц пробыла в Париже, а после уехала за океан, в Северо-Американские Соединенные штаты. Там она родила девочку, о чем мужа в известность поставить запамятовала.
Да и более они не виделись…
Газеты
– Каш-ш-шмарные новости! – кричал на углу Арбата мальчишка-газетчик. – Киевские евреи убили христианского ребенка, чтоб добыть крови для мацы! Подозреваемый арестован нашей доблестной полицией! Новые каш-ш-шмарные подробности!
– Что за чушь? – возмутился Андрей.
Но газету все же купил.
В Аккум новости приходили с опозданием, в крайне ужатом виде, а то не приходили вовсе. Потому даже Андрей, который из города выезжал сравнительно часто считал, что от событий он отстал.
В газетке писалось, что еврейская община Киева, дабы освятить место постройки будущей синагоги похитила и ритуально убила мальчика – Андрюшу Ющинского, который, ко всему прочему мечтал о карьере священника. Дело на личный контроль взял Петр Аркадьевич Столыпин, по подозрению в убийстве арестовали первого попавшегося еврея.
Дело в суде рассыпалось, но Столыпин этого не узнал: через месяц после ареста Бейлиса Петра Аркадьевича в том же Киеве застрелили.
По мнению генерала Инокентьева, Столыпин на посту премьер-министра, как, впрочем, и везде, был основательным. Этой основательности не хватало его преемникам – ни Коковцеву, ни, тем паче, Горемыкину.
За сим Инокентьев настоял на аудиенции у императора, выложил все фотографии, в том числе и с пометками покойного Столыпина и попросил, дабы далее именно Государь взял под личное шефство и попечительство Запасное Бюро.