Государь Император, с интересом ознакомившийся с представленными документами, всемилостивейшее согласился.
В газеты это, разумеется, не попало.
Тоска кромешная
Ленин считал, что любого большевика, даже если он посредственный оратор, следует на средства Партии освободить от изнурительного одиннадцатичасового рабочего дня, дабы он мог вполнепосвятить себя партийной работе. Но с Павлом этого не произошло, может быть, потому что он ораторскими талантами не обладал, а может, дело было в том, что партия большевиков, не смотря на многочисленные «эксы» была бедна, словно церковная мышь. Поэтому рядовым членам партии, да и не только им, приходилось зарабатывать на жизнь своим трудом.
Желание Высоковского сбылось – он, верно, хихикал глядя с облака, или из другого места, куда попадают примирившиеся с Богом большевики.
Павел получил рабочую специальность – его устроили на завод металлистом. Он занял место у большого, словно деревенские ворота, кромкогиба. Работа была будто бы не сложна. Следовало из подготовленной заранее кипы металла взять лист, просунуть его до упора, нажать на педаль, после чего опускалась плита словно на гильотине, загибала металл и снова уходила вверх. Далее лист следовало извлечь и бросить в короб с готовыми изделиями. Короб в конце смены краном забирали и куда-то увозили. Куда и зачем – Павел не знал.
Первое время до невозможности ломило руки, спину, он едва успевал за смену справиться с нормой, а утром его уже ждала новая пачка металла.
Работа забирала все силы и внимание. Перед первой сменой Павла предупредили, что предыдущий рабочий, проработав на установке три года, зазевался, вместе с металлом просунул свою руку, и ее аккуратно и бесстрастно обрезало. Рабочий не кричал, он задумчиво осмотрел свою культю… После засунул свою голову под нож и снова нажал педаль…
Не то после того случая, не то просто по случайности, на ножах были пятна ржавчины, похожей на застывшую кровь.
После работы сил на агитацию или другую партийную работу не оставалось.
Павел посещал собрания кружка, слушал скучные чтения газеты «Искра», клевал носом, читал сам, при этом тут же забывая смысл прочитанного. Затем одиноко возвращался домой. Иногда начинал писать письмо своей жене, но вспомнив, что ее адреса у него нет, забрасывал.
В съемной квартирке было холодно и тесно. Все глубже, все резче чувствовалось одиночество. Порой приходила мысль, что пройдет еще лет пять и Павел вовсе отойдет от революции, от анархистов, большевиков, меньшевиков, эсеров…
Павла словно кошки, царапали мысли: сколько он тут? Давно, уже третий год. А в жизни ничего не изменилось. Кружок – словно вторая работа, даром что сплошная говорильня – устаешь от нее не меньше чем от кромкогиба. А выгоды с нее никакой: ни тебе выслуги лет, ни червонца к праздникам. Думалось еще: и понесла его нелегкая в анархисты. Сейчас бы жил у себя в деревне, работал в поле, купался в речке, нашел бы себе хорошую девушку, которая бы нарожала ему детишек.
И ведь на Украину не вернуться, он, поди, до сих пор в розыске.
Не то от работы, не то от дурных мыслей сон стал тонок словно пергаментная кожа старика. Достаточно было малейшего шума, чтоб его порвать. Ну, а в большом городе таковых шумов было много. Вот проехал извозчик по брусчатке, вот кварталом дальше прогрохотал трамвай… Порой создавалось впечатленье, что трамваи нарочно делают как можно шумнее.
Каждый новый звук вырывал изо сна. Но когда Павел все же засыпал после полуночи, то и дело тревожно просыпался. Смотрел в окно или на будильник: далеко ли до рассвета? Будто темно… Но в Петербурге такая природа: белые ночи и темные дни. Он сверялся по будильнику: который час, не проспит ли он на работу?.. Будто бы еще не скоро. Но хватит ли завода на часах?
Пытаясь заснуть, новоявленный большевик ворочался на кровати, скрипели пружины, нехорошо тревожа соседей.
От дурных мыслей не было спаса особенно по выходным. Павел пытался забыться с сослуживцами, со знакомыми по кружку. Но с последними не заладилось. Соратники по партии оказались какими-то злыми, скрытными.
– Конспирация, товарищ! Партийная бдительность прежде всего.
С ними не выпьешь, по душам не поговоришь – все провокации боятся. Как есть соратники, товарищи по партии – но не друзья. Тоска, в тайге на каторге и то веселее было…
Павел стал пить «казенку» с сослуживцами по заводу: в хмельном дыму алкоголь успокаивал нервы, засыпалось действительно легче. Утро же все равно выходило мерзким по причине похмелья, но до утра надо было еще дожить…