«Скобелев» на зиму опять ушел на плановый ремонт и модернизацию. Дирижабль получил лучшие двигателя, на него поставили радиостанцию. При ней, правда, был штатный радист в звании прапорщика. Это несколько расстроило Андрея:
– А я на кой учился?..
– Знание не бывает ненужным. Ненужная в жизни только глупость.
С этим трудно было не согласиться.
От учебы отвлекали события вполне мирные. 22 января 1916 года у Андрея родилась дочь. Девочку назвали Анастасией в честь Андреевой бабушки, или как ее тут же стали называть в семье – Таюткой.
Ребенка крестили в маленькой церквушке недалеко от дома.
Крестным отцом позвали Сабурова, а крестной – тетею Фросю.
– Не опасаетесь? – у входа в храм спросил Андрей у георгиевского кавалера. – Не раздумали?
– А чего мне опасаться? – удивился Сабуров.
– Крестный Фрола уже в мире лучшем. Не боитесь, что мои дети вам горе принесут?
Фрола крестили Грабе и Аглая. Новоиспеченный генерал к крестнику наведывался редко, а после и вовсе погиб.
Михаил Федорович возмутился:
– Вот вы, Андрей, простите, но когда умный, а когда – дурак-дураком. Ну как дети могут приносить несчастия? Да и такая судьба у военных – быть убитыми. К тому же действительно грустно, когда крестник умирает ранее крестного. Кстати, а кума ваша как поживает?..
Вопрос поставил Андрея в тупик: куму он видел последний раз, кажется, как раз на крещении. Но на помощь пришла Аленка:
– Аглая давно не писала, но, кажется, все хорошо…
– Ну вот видите, как все хорошо! – улыбнулся Сабуров.
Таинство крещения совершил батюшка сотворенный, видимо по подобию Бога-отца, такого, каким его представлял: косматый и бородатый старик, со взором мудрым и в тоже время – жизнерадостным, веселым.
После устроили праздничный ужин в тесном кругу. Тетя Фрося из старых запасов достала наливки, но, сославшись на то, что ей завтра рано вставать и ехать на рынок, ушла спать. Затем, почти сразу откланялась и Алена. Таюта уже проявляла характер ребенка неспокойного: регулярно путала ночь и день, и пока дочь спала, ее родительница желала тоже отдохнуть.
Оставшись наедине с Андреем, Михаил Федорович разоткровенничался:
– А вообще завидую вам! Семья, дети, семейный очаг – это здорово! А я, верно, так и проживу жизнь бобылем, помру, потомства не оставлю!
– Ну так за чем же стало? С вами рядом всегда какая-то женщина, а то и несколько!
– В том-то и дело, что несколько. А хочется такую, чтоб с ней рядом забыть обо всех других. Как там говориться: Удачный поцелуй тот, который вспоминаешь на смертном одре. Если склероз чертов не помешает… Эх… Засиделся я у вас… Пойду, пожалуй…
– Да что вы такое говорите? Еще ведь не поздно.
– Нет, поеду… Вы думаете, я к себе поеду? В пустую квартиру? Да как бы не так… У меня еще есть адреса, и пока, как вы сказали – не поздно…
Заматывая шарф, Сабуров спросил:
– А что там тот англичанин?
– Джерри?
– А я почем знаю, как его зовут. Который был в Гатчине. Шпион.
– Он… Заходит иногда на чай.
Жизнь Андрея складывалась так, что сослуживцы заменяли друзей. И в последние годы их становилось только меньше. Одно из освободившихся мест занял Астлей: вопреки своему шпионскому статусу он дружил искренне и предано. Семьей он не обзавелся, и в этом городе, в этой стране он оставался чужим. Да что там – за полтора года работы в посольстве он оставался в положении новенького. За сим, особенно ценил возможность хоть к кому-то сходить в гости, выпить чая, поговорить о каких-то пустяках, не связанных с работой: а то ведь эта война, эти бесконечные сводки совершенно надоели…
Проводив Михаила Федоровича, Андрей прошел в детскую.
Алена и Таюта уже проснулись, и сейчас было время кормления. Глядя на свою жену и дочь, Андрей спросил:
– Алена Викторовна? А как вам давно признавались в любви?
Алена улыбнулась, для вида задумалась:
– Дайте припомнить… Не далее как три дня назад вы это делали.
– Как же недопустимо давно это было…
***…Сабуров при всей его несерьезности в интимном плане, крестным оказался просто замечательным: на крещение подарил Таюте золотой крестик, когда у нее начались резаться зубки – преподнес серебряную ложку. Не забывал он и о Фроле: ему он как-то подарил коробку из-под галош, набитую стрелянными гильзами с «Гочкиса».
От такого щедрого подарка у Фрола перехватило дух: это были практически незаменимая и универсальная вещь. Сложенные в коробку гильзы, превращались в смертоносную мину, которая само собой разрушила германский линкор, если бы тот набрался смелости показаться на глаза Фролу. Расставленные вряд, они становились несокрушимой армией, дополняя немногочисленное оловянное воинство.