Вождь пролетариата счел лучшим не рисковать, и принял стойку промежуточную: одну ногу поставил на башню, другую оставил на уверенной крыше.
– Това'ищи! – бросил он в толпу.
Внезапно на площади стало тихо. И слова эхом отразились от стен зданий, понеслись по проулкам.
– Даешь пе'е'астание ми'овой импе'иалистической войны в ми'овую г'ажданскую войну! Даешь диктату'у п'олета'иата! Жуть какие светлые пе'спективы отк'ываются пе'ед нами, това'ищи!
***На углу Бочарной улицы стоял Андрей. От толпы митингующих его отделяли пустоты и более он походил просто на зеваку, нежели на манифестанта. Ленина она видел небольшой фигуркой. Рассмотреть иных у броневика было вовсе невозможно.
Одет Андрей был в гражданский костюм. Старый мундир с капитанскими погонами висел в шкафу: перешить новые все не доходили руки, да и оно было к лучшему.
Но солдаты нехорошо косились на Андрея, и он счел за лучшее уйти. Но не проулками, а к людной Арсенальной набережной – там не тронут.
Вдогон ему неслось:
– П'олетариат Ге'мании!.. Ка'л Либкнехт!..
В голове бурлило: да что же это такое, они ведь не против войны. Им просто другую войну надобно.
Неужели эта толпа не понимает?.. Неужели они победят?..
***Глядя на толпу, Павел испытывал смутное беспокойство по другому поводу. Положим, с рабочими все ладно – они местные. А вот солдаты, вместо того чтоб сидеть в окопах или ехать домой, сидят в Петрограде. И хорошо б только они.
После февральской революции в столицу из ссылок и эмиграций стекались большевики.
Понаехали тут, понимаешь, – про себя бормотал Павел. – Мест на всех не хватит.
Строго говоря, Ленин тоже был из приехавших. Но бывший анархист серьезно опасался за свое, в общем-то незначительное положение. Ведь оттеснят, выгонят опять на завод. Тогда действительно только головой под кромкогиб.
Павел подумал, что вокруг сотни, может быть десятки людей с оружием. Достаточно хорошего стрелка, даже посредственного, чтоб снять фигуру с башни броневика. Может, стрелка тут же порвут на части, может он и скроется в суматохе… Большевиков это, конечно не остановит, наоборот, жертва поднимет им популярность… Место Ленина займет кто-то другой, может быть Троцкий.
Это не устраивало Павла, с Троцким он не был знаком лично.
И Павел легко потеребил вождя за штанину.
– Владимир Ильич?..
– Что, Пашенька? – спросил Ильич, отвлекаясь от речи.
– Ехать надобно! Вас ожидают!
– Ах да… Сейчас, сейчас…
Ленин завершил речь:
– Да зд'аствует ми'овая 'еволюция! У'а!
Площадь громыхнула тысячегласно «Ура», и кричала еще долго, но уже без Ленина. Он спустился на землю, и, было, направился к «дубль-фаэтону», где уже сидели Чхеидзе, жена Ленина и кто-то из революционеров рангом поменьше.
Но Павел перехватил вождя:
– Владимир Ильич! А поехали с нами в броневике?
И указал на свое командирское сидение.
Видя сомнения в глазах вождя, добавил:
– Уважьте ученика!.. Будьте любезны! Да и дождик собирается, а у нас все же крыша!
Ленин улыбнулся и занял указанное место. Павел сел на откидное место в боевом отделении.
Броневик тронулся, набегающий воздух шевелил лепестки лежащих на броне роз.
Ехать было будто бы недалеко, но в дороге один раз остановились по просьбе Ильича. Он заметил на углу митинг с красными знаменами и вознамерился выступить.
Броневик беспардонно въехал в середину толпы: народ чертыхался, барабанил кулаками по броне, но никто не пострадал.
Ленин на сей раз вещал с подножки бронемашины, был краток, и быстро вернулся в бронесалон.
Когда сел, в животе у вождя пролетариата вполне явственно забурчало.
– Что-то в до'оге желудок сове'шенно 'аст'оился… – он повернулся к водителю и попросил. – Нельзя ли поско'ее, голубчик.
Водитель кивнул: отчего «нельзя», очень даже «льзя» и нажал на газ.
По крыше забарабанили первые капли дождя.
Прибыв в особняк Кшесинской, Ильич в первую очередь спросил: где уборная. После – там с наслаждением заперся.
– Вот как! Мы его тут обождались, а он – в уборную, – ругались большевики.
– А что вы хотите… – Павел улыбался на правах старого знакомого вождя. – Ничто человеческое ему не чуждо.
За окном во всю лупил холодный апрельский ливень.
***Позже на броневике у Павла поменялся водитель. Старому надоело быть развозчиком почты, и он перевелся в бронедивизион, ожидая опасностей, борьбы, и как следствие – наград. Этого на его долю выпало предостаточно, но, как известно, смелого штык не берет, пуля обходит. И через сорок лет он был достаточно здоров, дабы вспомнить тот самый раннеапрельский день.