В зале зашумели: возмущенно переругивались казаки, забормотали ученые.
– А вы сами что делать будете, Андрей Михайлович?..
– Вернусь на Кубань…
Шум поднялся еще пуще прежнего.
Пришлось объявить перерыв, поставить пару самоваров, устроить спешное чаепитие. Андрей выглянул в окно: за ним, на площади уже бурлил весь город – каким-то образом произносимые в зале речи стали известны и за пределами зданий.
К Андрею подошел Шульга:
– Поздравляю. Начинается казачья буза. Я их держал относительно новостей на голодном пайке, и все было спокойно. А теперь вот началось. И про царя вы так зря сказали… Не удивлюсь, ежели вас объявят предателем и посадят под стражу.
– Вы мне поможете?
– С чего вдруг?.. Чтоб рядом посадили и меня?
Подошел профессор Стригун, спросил:
– Я понимаю, это нехорошо спрашивать, когда родина в опасности. Но как Алена?.. Где дети?
– С ней все хорошо, она эвакуирована из России. Сейчас они должны быть в Лондоне. Я напишу вам адрес, если что случится – выбирайтесь к ней.
И без того солидная гордость за зятя сейчас раздулась вовсе до неприличных размеров. Надо же, как ловко: и о жене с детьми позаботился, и отчизну не покинул, и, сейчас, верно, позаботится о нем, старике… Нет, решительно, о чем мечтать человеку в его годах, как не о таких вот родичах…
Андрей вернулся в зал, ударил в гонг, призывая продолжить совещание. Дать им еще времени – так и вовсе неизвестно, чего они выдумают.
***Шульга оказался прав: за перерыв на клочке бумаги казаки все же успели написать некий документ, который именовался «прошением», но по своей сути был скорее ультиматумом. Казаки рвались «в дело». И ежели добро не будет получено, то они оставляют за собой право…
Дальше Андрей читать не стал…
– Мне тут передали бумагу, – сообщил он. – Я ее прочел… В ней имеется много правильного…
Казаки одобрительно загудели.
– …И в то же время, много недодуманного, ошибочного.
Гул сменил тональность на противоположную.
– Но я сюда приехал не приказывать, а советоваться со своими друзьями. Ежели я друзьям не люб, то пойду я, пожалуй…
Андрея, разумеется, не отпустили… Началось обсуждение, смахивающая на торг.
***Сторговались на следующем: город пока не эвакуировать. Ведь пока ничего не ясно положение на фронтах. Город выставлял три десятка казаков – только добровольцев. Из арсенала выделялось одно орудие и шесть пулеметов. Командиром отряда избрали Андрея. Хотели еще присовокупить броневик, да только перевезти его на буксире было никак невозможно, а старая баржа сгнила…
Оставшийся на прежней должности Шульга повел в свой кабинет, указал в угол.
– Что это у вас? Телеграфный аппарат?.. – удивился Андрей. – Но с кем связь?..
– Нет… Это радиоприемник… Только я к нему присовокупил простейшее печатающее устройство. Теперь он будет включен и днем и ночью. Вы всегда сможете передать «морзянкой» сообщение, если запомните частоту… Я дам вам передатчик, собрал как-то со скуки…
Встреча с Ильей
– Не могу! Никак не могу! – кричал путеец. – На следующем разъезде – путь в двадцать четыре вагона! А я и так двадцать восемь прицепил! Будет встречный – и не разойдетесь!
– Так ты же уже прицепил четыре лишних?
– А вы мне наганом в зубы потыкайте, так я и еще пять прицеплю. Только ежели калекой в катастрофе сделаетесь, чур меня лихом не поминать!
Андрей махнул рукой: действительно лучше постоять на запасном пути, нежели по-дурацки сгинуть в катастрофе. Может, все обойдется, может, и не будет встречного. Ведь ему ранее везло… Но вот когда удачливость закончится – предупреждения не будет…
Эшелон с нештатным количеством вагонов ушел на север, платформу, на которой прибыло войско Данилина, оттянули першероном к пакгаузу – чтоб не мешались.
Сборы в Аккуме затянулись не на одну неделю. Оказалось, что после длительного простоя машина на буксире пришла в негодность и требует ремонта.
Когда, наконец, пересекли Каспийское море, оказалось, что власть там в очередной раз переменилась. По Бресткому миру на западном побережье во всю хозяйничают турки и немцы. Добровольцы вынуждены были их терпеть – еще один фронт, да еще такой был им явно не под силу. За сим и Данилину с отрядом не мешали добраться к своим. Даже наоборот, чуть не в каждом городке имелись сочувствующие, которые жертвовали припасы, указывали дорогу, сообщали к кому обратиться в следующем городке. К ним даже прибилось трое студентов, пришедших даже со своим оружием. Раз отряд налетел на разъезд горцев-мятежников. Те бунтовали скорей не против власти, а так, потому что бунтовать и колобродить было у них в крови. Казаки ударили из пулемета, горцы дебушировали, стреляли часто, но не метко. Однако одному казаку досталась шальная пуля – после боя его закопали в эту негостеприимную, каменистую и сухую землю. Вместо креста над могилой сложили что-то вроде менгира. Андрей сделал в дневнике боевых действий первую запись.