«…Но…» – подумал Андрей.
Виктор Иванович перевел дыхание, ожидая нового приступа чихания. Однако, его не последовало, и профессор продолжил.
– …но вы с Аленой разные люди. Вы – военный, она из семьи приличной, культурной, образованной… Я не хочу ничего плохого говорить о ваших родителях, Царство им Небесное… Но не следует ли вам поискать девушку попроще?..
Недовольно зашуршали листы газеты. С кресла поднялся дед.
Сурово посмотрел на Андрея. Куда более суровый взгляд достался его сыну.
– А-ну, цыц мне! – распорядился патриарх семейства. – Ишь, разошелся: семья приличная, культурная! Да твой дед до смерти свое имя писал с двумя ошибками, лопухом задницу подтирал! И я б таким был, если б не мать твоя, царствие небесное!
– Но папа… Это явно какой-то абсурд!..
– И дед таких слов не знал! А с бабкой твоей жил – душа в душу…
…Меж тем, по коридору бесшумно шла Аленка. С утра она действительно, чтоб отложить неприятный разговор, сказалась больной и не вышла к завтраку. Тетя Фрося, которая на правах родственника Андрея, считала себя причастной к окружающему безобразию, отнесла барышне в комнату кофе и бутерброды.
Она пропустила, когда явился Андрей, и узнала о его визите по шуму в гостиной. Потом переоделась и подошла к двери в гостиной. Долго просто слушала, о чем говорят там…
Затем вошла. С порога проговорила:
– А хоть кого-то в этом доме мое мнение интересует?.. Что это вы все за меня решаете?..
Спор затих, Андрей даже забыл дышать…
– Ну и какое твое мнение будет?.. – осторожно спросил профессор Стригун.
Алена прошла по комнате, будто невзначай взяла Андрея за руку и тут же рухнула на колени. От резкого рывка Андрей упал рядом.
– Благословите нас, батюшка… – попросила Аленка.
В руках Ивана Федоровича откуда-то появилась икона – он словно знал, что дело подойдет к тому.
– Благословляй, дурак… – шепнул он своему сыну. – А не то сбежит она – по глазам вижу. Уйдет в суфражистки, а то и в марксистки. Дочь потерять можешь!
Виктор Федорович ошарашено принял икону, сделал ее несколько движений… Помолвка – это еще не свадьба, – успокаивал он себя мыслью.
– Ну вот и хорошо… – заключил Иван Федорович. – А теперь к столу. Помозгуем над этим как три… четыре взрослых человека.
***Когда локомотив в голове эшелона уже начал разводить пары, Андрей прибыл на вокзал. В его купе появились попутчики, но до самого Царицына Данилин их не замечал, погруженный в свои мысли.
Домой
Деньги кончились где-то под Царицыном.
Но вокруг совершенно бесплатно зеленело лето, на бахчах наливались арбузы, из-за заборов к земле клонили ветки яблони. Спать можно было на песке, под какой-то перевернутой лодкой, купаться хоть по три раза в день.
И долго Пашка просто не замечал того, что его карманы опустели.
Потом, когда к яблокам захотелось и хлеба, работал на разгрузках и погрузках барж, хлебал уху из артельного котла, пил чаек. Казалось – вот он и рай: тепло, свобода.
Но память коварно напоминала: зимы здесь суровы, без крыши – пропадешь.
И Пашка шел домой: по Батюшке Дону с баржей спустился до Ростова-на-Дону. Баржа стала на загрузку крупным малороссийским зерном, а Павел пошел дальше – до Мариуполя
Вообще-то, на поезд можно было без труда сесть, положим, в Таганроге или в том же Ростове-на-Дону. Но Пашке захотелось подольше побыть с таким теплым, ласковым Азовским морем. Всю эту долгую прогулку вдоль полосы прибоя, Пашка воспринимал как каникулы, отпуск от беспокойной жизни революционера. Та ждала его с нетерпеньем, чтоб снова, как умелая любовница, вскружить голову и бросить лицом о жизнь. Но Пашка был уже не тот пылкий влюбленный: эти три месяца стоили долгих лет. Его могли повесить, расстрелять – но сложилось иначе. Второй раз так могло не повезти.
…С морем он расставался долго – благо, вокзал в Мариуполе был в десяти шагах от берега. Солнце уходило за косу, с моря бил соленый ветер, напоминая о грядущей, уже недалекой осени. Прибой шипел у ног ядовитой змеей. Холодало.
На станции маневровый паровоз сердито и делово гудел. Его передразнивал пароходик, стоящий на рейде.
Поспешно допив припасенный шкалик, Пашка бросил бутылку в волну. Шкалик не прибило к берегу. Вопреки прибою он поплыл в открытое море, словно письмо отчаянья с погибшего корабля.
Как раз из порта на Никитовку шел товарняк, и Пашка запрыгнул на подножку. Вагоны были пустыми – в них пахло жарой и зерном. Анархист, положив под голову скрученный пиджак, сладко заснул…
***