Но вот беда: сентябрьские дни были длинны, наполненные полуденным, жарким украинским зерном.
Зерно пахло молоком и детством.
И все эти долгие часы – мешки, мешки, мешки…
Но работа нравилась Павлу: мышцы гудели, болели, но это была такая понятная, приятная боль. Хозяин кормил своего наймита щедро: наваристым украинским борщом, галушками, не жалел хлеба.
Вокруг была тишина на много верст.
Идиллия продолжалась три дня.
***В третью ночь Павел спал тяжело: до полуночи снилось, будто он снова в тайге и надо копать яму под ледник. От работы ломило спину, руки. Где-то в полночь проснулся, выпил воды из заранее припасенной чашки. Затем снова провалился в беспокойный сон – яму копать было еще долго.
Но из дупла древней яблони на утреннюю охоту вылетел сыч, пролетая над огородом, крикнул первый раз, дабы спугнуть какую-то жертву.
Только мыши в это время спали глубоко под землей, зато шум разбудил Павла.
Он попытался заснуть, но сон не шел.
Услышал тихую речь: слов не разобрать. Мягкие шаги… Два человека?.. Или три?.. Кто-то тихонечко кашлянул: кхе-кхе…
Было это странно: мельник бобылевал, других работников у него не имелось. Тогда кто там, к нему приехал?.. Не иначе привезли зерно на мельницу, чтоб смолоть колдовское зерно.
Осторожно Пашка выглянул: непонятно, чего ожидать от колдунов…
На дворе действительно было трое. Кроме мельника еще двое мужчин вида городского, на колдунов непохожие. Окончательно непохожесть создавали револьверы в руках: ясно было, что ни один уважающий свое ремесло колдун огнестрельным оружием пользоваться не станет.
Мельник показывал рукой на летнюю кухню.
Павел внезапно и все быстро понял: ищут его. Верно, эти господа уже здесь были, показывали мельнику фотокарточку. А тот, встретив Пашку, нарочно предложил ему работу, чтоб потом выдать сыщикам. А весточку он передал, видимо с кем-то из клиентов, едущим в город.
Павел оделся быстро, шагнул к двери, открыл ее. Та скрипнула пронзительно, словно была не смазана специально. Не оставалось времени на раздумья: слышат ли этот звук преследователи.
Анархист рванул со всех ног.
Грохнул выстрел, пуля, словно кошка, легонько царапнула плечо.
Павел перескочил через кусты и за мгновение оказался среди подсолнечников.
– Бежим! Догнать его!
Ошибкой было то, что Павел побежал налегке, не одев пиджак. Белая же рубашка ночью была видна издалека, поэтому сыщики не теряли из вида беглеца.
Вдалеке раздался гудок: механической лавиной мимо подсолнечного поля несся поезд.
Пашка рванул из последних сил, выбежал из поля, по насыпи кинулся на перерез поезду, схватился за поручень открытой теплушки, подтянулся.
У края поля присел на колено Лещинский, вскинул револьвер и трижды выстрелил. Беглец почувствовал, как что-то ударило его в спину, он рухнул на пол теплушки.
Подручный, было, рванул вдогонку за составом, но настигнуть не смог.
Шагом вернулся к Лещинскому. Тот сидел на рельсе, пытаясь перевести дыхание.
– Не сидите на холодном, геморрой будет, – предупредил помощник.
С поля вышел изрядно запыхавшийся и отставший мельник.
– А все ваше чистоплюйство! – зло заговорил с ним Лещинский. – Я ведь ясно вам говорил: живым или мертвым! Тихонечко бы ему насыпали бы ему толченого стекла или там мышьяка! Кхе-кхе! Только не говорите, что у вас тут нет мышьяка.
– Нету.
– А как же вы крыс выводите?
– Да у меня кот-крысобой…
– Значит стеклом надо было! Стеклом!
– Да я же не душегуб какой!
– Чистоплюй!
И Лещинский сплюнул под ноги.
– Что делать будем? – спросил подручный. – Догоним?..
– Каким образом? Пока до нашей двуколки вернемся, пока в город доедем… Поезд на сто верст уйдет, а то и более… Я попал по нему. Он почти труп, если никто не поможет… Но пока я не увижу тело – не успокоюсь.
– Ну, так что? – спросил мельник. – Я таки могу получить вознаграждение?.. Конечно, мы его не поймали, но вины в том моей нету.
Подручный посмотрел на Лещинского. Тот кивнул:
– Выдай ему…
– Сколько?..
– Ставка в таких случаях обычная и известная. Кхе-кхе… Тридцать рублей. Серебром.
***Пашка чувствовал, как из него вытекает жизнь. Подкатила слабость, темнота сгущалась. Из угла вагона появилась фигура. Чуть позже беглец ее рассмотрел лучше, насколько позволяло слабнущее зрение.
Он уже видел это лицо. Не далее как полнедели назад, это та самая женщина, что была в домишке у Натальи, у анархистов. Тогда она молчала, была будто ни причем.