До чего же я, оказывается, была счастлива в том декабре!
Собственный роман закончился сам собой, именно так и тогда, как и когда хотел. А заказной как обычно я завершила и отослала в срок.
После этого, уже часов в одиннадцать, в нашей квартире раздался телефонный звонок.
— Фоти-ина, — спотыкающимся голосом, — это Вадим, ваш редактор…
— Добрый вечер, — я вспомнила человека, с которым столкнулась раз в начальственном кабинете, худенького потёртого интеллигента с длинным носом и какими-то серыми ускользающими глазами. — Что-то не в порядке?
— С романом… всё в порядке… не волнуйтесь… Я звоню вам сказать, как я люблю ваш стиль… я получаю ваш текст, и мне не надо смотреть от кого, я вас безошибочно узнаю с одного абзаца…
Удивительно звучали такие признания в начале двенадцатого. Да ещё эта выспренность и этот спотыкающийся голос… Я подумала, что человек нездоров. Возможно, у него высокая температура. Но вне зависимости от того, болен редактор или нет, я знала, что в его похвалах есть доля истины. Я и не заметила, когда превратилась для издательства в самого качественного Двудомского — одного из самых качественных, по крайней мере. Несмотря на мой произвол касательно семейства майора Пронюшкина, несмотря на пренебрежительное отношение к персоне героического майора и его старых друзей, что-то в том, что я пишу, цепляло людей. Мои романы хорошо раскупались: не видела их на лотках распродаж, куда обычно стекались целые тонны двудомских разных сортов и разновидностей. Возможно, у меня даже образовался свой читатель. Неведомый читатель замаскированного писателя… Н-да. Здравствуй, признание: вот уж не подумала бы, что ты таким бываешь!
А ещё у меня образовался почитатель. В виде того самого редактора, который взял моду звонить мне ближе к полуночи и признаваться в любви к моему стилю. Если в первый раз это было в некотором роде приятно, то потом стало тревожить и раздражать. Что бы это значило? Загадка какая-то…
Глава 11
Снова Розеткин
За всеми этими заботами я совершенно забыла об Алле. Однако она сама объявилась с просьбой: не выскажу ли я своего мнения о двух романах Андрея Розеткина? Точнее, разумеется, о двух романах, написанных для Андрея Розеткина. Романы были с умеренным мистическим компонентом: нет, не хоррор, не готика, скорее нравоучительно-бытовые повествования, где столкновения с потусторонним миром даёт возможность герою понять, как он был неправ, и измениться; где злые получают в финале наказание, а добрые — награду. Мне такая морализирующая впрямую в лоб линия всегда была, пожалуй, не близка, но — почему бы нет? А вот написано было так себе. Даже не так себе, а откровенно халтурно. Вместо того чтобы выпускать персонажей постепенно и знакомить с ними читателя, автор вытаскивал их в кульминационные моменты как кроликов из шляпы, либо сваливал всех в кучу, из-за чего финал представлял собой подобие праздника города, где в толпе с трудом можно различить отдельные знакомые лица. Иных персонажей, возникших для чего-то в начале, он непринужденно терял или переименовывал. Язык соответствовал композиции: независимые деепричастные обороты типа «подъезжая к сией станции, у меня слетела шляпа» резвились, как бациллы в общественном туалете; о трех «который» в одном предложении даже упоминать не стоит. Душераздирающее зрелище. Неужели Алла, которая еще недавно писала тонкие милые рассказы, опустилась до такого?
Нет. Как выяснилось, не Алла. С удивлением узнала я, что Розеткин за то время, пока я трудилась на Двудомского, изрядно продвинулся. И вообще, он больше не Розеткин, а — Ток. Это резко, необычно, это запоминается. Видно не у меня одной вызывала смех его настоящая фамилия… Так вот, Розеткин оставил позади своё смешное прошлое: он формирует настоящий проект, под который уже набрал литнегров. Литнегры молодые, неопытные, к тому же работают они способом, который мне всегда казался диким: разбивают роман на части, и каждую часть пишет отдельный литнегр. Неудивительно, что текст представляет собой уродливое лоскутное одеяло!
Ну, раз я могу сказать, где и в чём напортачили безвестные труженики нашего фронта, почему бы мне не сделать этого для Аллы? Во мне проснулся азартный критик, а он во мне тоже водится, не сомневайся, читатель, и просыпается, завидев что-то настолько прекрасное, что так и тянет проанализировать — из каких компонентов складывается его красота, или настолько отстойное, что просто невозможно пройти мимо и не пнуть; последнее, наверное, характерно для всех нас, литературных неудачников. Так мы на миг кажемся себе чуть выше, чем есть.