Одевалась тщательно — с той продуманной тщательностью, которая ведёт к простоте. С одной стороны, мероприятие камерное, перед кем форсить? С другой, хочется показать в лучшем виде свою изменившуюся в результате занятий в бассейне фигуру. Да ведь, кстати, бассейн два раза в неделю я могу себе позволить за счёт литнегритянства. Как и новую одежду…
Если я льстила себя мыслью, что изменилась, то своих друзей хотела видеть ни капельки не изменившимися. Чтобы узнать издалека. Так оно и вышло, когда из глубины книжного магазинчика музея Маяковского от витрины с советским плакатом ринулся ко мне творец альманаха Федькин — всей своей персоной в сто восемьдесят сантиметров роста и столько же килограммов веса. Он был по-прежнему узнаваемо колоритен в своей рубахе, подпоясанной витым шнурком от занавесок, дамских штанах небывалого размера и рыжей бороде. Во времена тесного общения — особенно когда Федькин в компании начинал безобразно себя вести — мне эту бороду хотелось разнести на клочки по закоулочкам. Но сейчас я охотно оказалась в федькинских объятиях.
А далее принял нас в объятия вестибюль с авангардно искажёнными стульями, где торговали мелкой книжной продукцией. Возле лотков ожидаемо вертелась бабушка Федькина, следя за тем, чтобы не спёрли очередное произведение её гениального внука.
— У меня новая книга вышла! — с нескрываемой гордостью сообщил Федькин.
— Поздравляю! В каком издательстве?
— В издательстве «Алюминиевый век»!
Ага, ага, помню я эти книжечки, которые он любовно верстал на компьютере, экономя каждый сантиметр свободного пространства. И собственноручно возил потом сумками из типографии. И, пользуясь невероятными пробивными способностями, пристраивал как-то на продажу…
— Поздравляю всё равно.
Потряся мою руку своей, которая пухлостью напоминала кислородную подушку, Федькин сунул мне маленькую розовую бумажку, похожую на талоны, памятные по временам тотального дефицита и выхождения из социализма.
— Что это?
— Это — на угощение. В конце будет а-ля фуршет. Торт сам испёк.
Ну да, правильно: он и раньше любил кулинарничать. На собственном дне рождения вёл себя как шеф-повар: одни под его руководством резали салат, другие выковыривали внутренности булочек с кунжутом, чтобы начинить их фаршем; лично мне досталось натирать на тёрке сыр… Двести кило талантов: и готовит, и стихи сочиняет, и компьютерной вёрсткой владеет!
— Ну и где твоё угощение?
— Будет. Сначала — в зал.
В ожидании того, когда позовут в зал, Федькин попытался грузить меня очередной алхимической доктриной, но отвлёкся. Отвлеклись вообще все, кто уже успел скопиться возле лотков и на кривых стульях. Потому что в поле зрения, снизойдя по лесенке, явился из июльского долгого и жаркого предзакатья сам товарищ и господин Дудин! Теоретик Великой Евразии! Демон русских пространств! Отголосок прежних восторгов обдал шипучей волной.
В это самое время по лестнице, подпираясь могучей тростью, словно вытесанной из цельного корявого дуба, в небесно-белом облаке бороды и кудрей спускался… Искушевич! Неужели? И снова — тепло родства: нас ведь только двое таких на белом свете…
— Здравствуйте, Фотина Андреевна, — со старомодной, но не устаревающей галантностью поприветствовал меня Искушевич. — Давно, давно вас не видел. Чем занимаетесь?
— Детективы пишу, — призналась я робко. Перед Искушевичем я всегда робела и тщательно подбирала слова.
— Неужели? Это интересно. А в каком издательстве выпускаетесь?
Я назвала. Искушевич на секунду склонил величественную голову перед известностью издательства.
— Посмотрю, обязательно посмотрю.
— Но тут вот какая трудность, — раз уж выкладывать, то до конца, уж кому-кому, а Искушевичу врать не станешь, — они выходят не под моими именами.
— Как?
— Я… ну, как бы это выразиться… я — литературный негр.
Голова вернулась в исходное — надменно-запрокинутое — положение.
— А я-то ждал, когда наконец смогу прочитать вашу книгу. Вашу собственную книгу.
Да, Искушевич всегда говорит прямо. С детской настойчивой жестокой прямотой. Я не собиралась стыдиться того что делаю, но какая-то царапина пролегла по старательно нарощённой броне.
— Выйдет и моя книга. Но трудное материальное положение…
— Меня тоже пытались когда-то привлечь, — и слушая, и не слушая меня, перебил Искушевич, — ещё при Брежневе, тогда это тоже было распространено. Сулили большие деньги. Но я отказался. И не жалею. Деньги деньгами, но уйти от этого очень трудно.