Так вот, совершенно чётко и осознанно я презираю тех читателей, которые цедят: «Ну, женская рука в литературе сразу чувствуется. Нетрудно же отличить, когда баба писала!» — и проходят мимо крепкой честной прозы, подписанной женской фамилией, к длинным полкам обложек, украшенных фамилиями мужскими… Но ты же, мой пернатый друг, теперь в курсе, что обложка — не гарантия содержимого, э? Правильно: изрядная часть маскулинных романов написана женщинами-литнегритянками (так же, впрочем, как и сентиментально-любовных — мужчинами-литнеграми, у нас полное равенство в этом вопросе), и вычислить биологический пол писавшего не в твоих силах, поскольку литнегр творит не от души и не от органов размножения, а по канону, выработанному не только автором синопсиса, кем бы он ни был, но и его литературным агентом, и редакторами, среди которых тоже попадаются как мужчины, так и женщины… Вот такой половой компот.
Читатель вышеописанного склада, — интересно, не почувствовал ли ты себя опущенным? Чуть-чуть, так сказать, поголубевшим в процессе отождествления с очередным Пронюшкиным или Отмороженным, под маской которого скрывалась Маша или Валя? Да брось, не на меня надо обижаться! Обижайся на свои заморочки, которые успешно эксплуатирует индустрия массовой литературы. Хочешь почувствовать себя крутым — она тебе это, все по чеснаку, за твои деньги даст. Ну и Маше с Валей перепадёт от налога на твою раздутую мужественность.
В крайнем случае, на встрече с гендиректором крупного издательства, выпускающего такие детективы, можешь незаметно подобраться к нему, а потом внезапно повалить на пол, после чего пинать по всем чувствительным местам, приговаривая:
— Бабу мне подсунул, да? Двудомский твой — баба? Отдавай мои деньги, с-сука! Отдавай!
Может и полегчает.
Глава 21
Родство
После того, как родители развелись, мы с мамой остались в центре в коммуналке, а отец переехал на окраину. Тогда этот новый район представлял собою дикую глушь, и то, что отец согласился на такое невыгодное предложение, доказывало, насколько он уже тогда был равнодушен к себе. Такое подозрение усиливалось и крепло при взгляде из окна его квартиры… Дом, когда он в него переезжал, был абсолютно новый, и квартиру можно было выбрать любую. По одну сторону простиралась набережная Москва-реки с причалом для катеров; волны сверкают под солнцем, деревья кипят зеленью — гляди не хочу. Но нет, мой отец выбрал так, чтобы окна выходили на противоположную сторону. А там — сплошная белизна и серость однообразных новостроек. Агрессивная архитектурная среда. Может быть, он наслаждался этим однообразием? Да нет. Скорее всего, ему было просто плевать.
Но вне зависимости от вида из окна, главное — квартира, которая теперь моя, принадлежит мне как наследнице первой очереди. И я могу делать с ней что угодно. Например, сдавать. Перед этим вымести отсюда весь сор и хлам, неизбежные для жилища длительно болевшего перед смертью человека, вынести кое-какую уродливую мебель, переклеить обои… Но сначала я в одиночестве дорвусь до содержимого шкафа — старинного, ещё дореволюционного, с матовыми стёклами, колоски на которых взывают к неким давним слоям памяти, которые словно и хотят, чтобы их достали, и защищаются от проникновения в сознание. Возможно, я откопаю там что-то, памятное мне из детства. Или что-то важное. Неожиданное… Не для того ли существуют старые шкафы?
Шкаф делился на два отдела. Верхний состоял из полок, заставленных книгами… Нет, детективы, притащенные мамой, аккуратными стопочками отдыхали на балконе; по их виду было непохоже, чтобы их открывали. Вероятно, для моего отца они не подпадали под понятие «книги». Как и вообще отечественная художественная литература — книги в шкафу к ней не относились. Часть из них принадлежала к шахматной теории, среди них попадались старые и наверное дорогие, но у меня не хватало возможностей определить, так ли это, экспертизу я решила доверить мужу, который в своё время чуть-чуть не добрался до звания мастера спорта по шахматам. Языки… Тут я зависла надолго. Художественной литературы на иностранных языках было мало, зато преизобиловали самоучители и словари. Английский, немецкий, молдавский (почему-то не румынский), китайский, японский… В подложечке дрожанием отозвалось что-то родное, почти постыдное: я ведь тоже всегда считалась способной к языкам, легко и охотно их учила… Но учила — по любви. В школе из интереса к загадочному народу басков, в котором советские публицисты выискали сходство с грузинами, взяла у отца самоучитель грузинского (надо же, вот он, в коричневой разволокнённой по краям обложке, жив до сих пор), и хотя язык не выучила, зато, по крайней мере, полюбовалась буковками-булочками, которые не иероглифы, а нормальное фонетическое письмо. Позднее любовь к Дракуле подвигла на изучение английского и румынского. А вот так — брать язык наугад и изучать — что это вообще? О чём это? Любовь к структуре, к сходству и различиям? К тому, какое различие понятий отражается в языках несхожих народов? Или вообще без любви? Но тогда зачем столько?