В заключение Дюма сказал:
— Ну вот, попытайтесь проговорить столько же времени с претендентом, и вы поймете, кто настоящий автор этой пьесы!
Надо ли говорить, что в иске было отказано…»
Если тебе нравится эта байка, читатель, предупреждаю: ты в опасности. Любой говорливый мошенник, любой доморощенный знаток НЛП способен убедить тебя в чём угодно… Да-да, талант убеждать людей не имеет никакого отношения к литературному. Талант рассказчика может иметь, но не стопроцентно, иначе откуда взялись бы литнегры, работающие на знаменитостей, которые замечательно излагают истории из собственной жизни вслух, а вот записать их не в состоянии? Ибо различны законы слова устного и слова письменного. Большинство отлично пишущих говорят, как во сне мочалку жуют.
Я тебе открываю что-то новое, милый страус? Если так, принимай к сведению. Ото всех на свете неприятных фактов не спрячешься: голова-то у тебя одна, а пол в клетке бетонный.
Однако гложет меня одна шероховатость жизненного сюжета: если Маке был уже хорошо знаком с Жераром де Нервалем ко времени написания малоудачной пьесы, почему тот не помог однокашнику сам, а направил его к Дюма, по отношению к которому Нерваль также являлся покровителем? Почему? Занят был? Или считал Дюма лучшим драматургом, чем он сам? Ну вот действительно, мог же Дюма и ему задурить голову?
Правды мы никогда не узнаем.
Глава 29
Сама или не сама?
Итак, я написала ответ Саше Барсову. Подробно, по пунктам, с цитатами из его предыдущего письма:
«Что-то, Саша, у тебя не склеивается. Сначала ты пишешь, что талант — это то, что влияет на мироощущение читателя. На основании того, что образы Лимонова в тебя затесались, ты делаешь вывод о наличии у него таланта. Сам лично делаешь. Без консультаций у критиков. Без ожиданий у моря погоды: „Поживём — увидим лет через тридцать-сорок, был он талантлив или нет“. Однако затем следует пассаж: „Талант — умение понять будущее и быть понятым потомками“, из которого явствует, что ты самостоятельно судить о таланте не можешь. Передоверяешь суд потомкам.
Ты пишешь:
— Из двух современников Северянин славился выше Есенина, а сейчас только специалисты помнят: „Я — гений Игорь Северянин“.
О, кстати, отличный пример! Только для противовеса возьмём не Есенина, а Кафку. Северянин был крайне популярен в течение некоторого отрезка жизни, а потом слава сошла на нет. Кафку при жизни мало кто знал, но после смерти он угодил в классики. Значит ли это, что у Северянина то качество, которое раньше было его текстам свойственно, после падения популярности отпало? А у Кафки после смерти, наоборот, отросло? И если бы друзья Кафки согласно его завещанию сожгли „Процесс“ и „Замок“, были бы эти романы талантливы или нет во время своего наличия на белом свете?
Так как же, Саша? Сам или не сам? Если тебе в руки попадёт текст автора, о котором ты вообще ничего не знаешь, сможешь ли ты определить, талантливо произведение или нет?
А что касается таланта, то мне до сих пор приходилось вариться в среде, где слово „талант“ не имело ничего общего с дифирамбами, служа всего-навсего обозначением определённого признака».
Тем временем я серьёзно взялась за детектив, который посулил издать Хоттабыч. Задача ясна: написать то, что я пишу за других, только за себя. Теперь, когда я натренировала литературные мускулы, когда научилась ежедневно усаживать себя за компьютер с целью выдать положенное число знаков, когда знаю, каков должен быть хороший синопсис — разве я не сумею это провернуть? С той же степенью коммерческой устремлённости, с несколько облегчённым языком, но вполне мой, с той же степенью насыщенности тайной мира, как то, что я пишу, когда меня что-то к этому побуждает?
Во-от. Ключевой момент — «что-то побуждает». От себя всегда начинаешь писать, когда настойчиво толкает в бок что-то, желающее быть воплощённым… Погодите, может пригодится что-то из тех сюжетов, которые долгое время хранились в моей голове, но не нашли воплощения? Проведя инвентаризацию, я пришла к неутешительному выводу: ничего, соответствующего критериям Хоттабыча, на моём складе не имелось. Все сюжеты, с его точки зрения, которая уже изрядно проросла в меня, имели какой-то дефект: либо мистические, либо с плохим концом, либо не вписывающиеся в идеальные 13–15 авторских листов. Придется сочинять специально.
Ну что ж! Буду действовать по науке: сначала синопсис, потом разработка характеров героев, потом собственно написание. Но сначала синопсис, да, который показать Хоттабычу, потому что если Хоттабыч забракует, то все остальные этапы работы отпадают (и фиг с ним), и придётся писать следующий… Вероятно, мой первый Двудомский, посвящённый произведениям искусства, пустил мощные корни в моё творческое сознание, потому что пришедшая в голову завязка происходила в провинциальном, но обладающем приличной коллекцией живописи XVII–XIX вв. музее. Его сотрудники в одно прекрасное утро обнаружили, что мастерица на картине художника-классика таинственным образом изменилась: теперь она не только закончила вышивку на пяльцах, но и улыбается, слегка наклонив голову… На то, чтобы придумать реалистичное объяснение готической метаморфозы, ушло где-то полдня. На весь синопсис — чуть более суток. Ведь я дисциплинированный литнегр… э, то есть дисциплинированный писатель… ну, то есть если в качестве литнегра я обычно завершаю роман раньше срока, то почему с собственным романом должно быть иначе?