— А знаете, неплохо! — оценил Хоттабыч. — Только не «Мастерица», а какая-нибудь… «Золотошвейка», «Кружевница», в общем, подумайте. А в остальном мне нравится. Работайте.
Почему-то я не обрадовалась. Более того: к горлу подкатила воняющая гнилой водой тоска. Странно-странно! Даже приступая к очередному заказному роману, к девственно-свежему, еще не перекроенному мною синопсису, я хоть ненадолго, но воодушевлялась. А здесь меня как будто ждало крайне тягостное дело. Гораздо более тягостное, чем бесконечная сага о Пронюшкине…
Что такое для писателя этот часто поминаемый профессионализм? Умение писать что угодно, когда угодно и таким образом, чтобы это заслужило наибольшую продаваемость у выбранной аудитории? Теперь издательства даже добавляют в электронную форму приема произведения пункт о том, на какую аудиторию оно рассчитано. И правильно, на кой им ляд неверифицируемые романы, романы нужны такие, чтоб имели квадратно-гнездовую форму, чтоб сразу ложились в отведённые для них пазы.
Или умение выразить то новое и ранее не бывавшее, что уже толкается и непременно хочет прорваться в мир через тебя максимально подходящим для него способом? Второму пути я уже следовала, и он не принёс мне ничего, кроме успеха в узкой аудитории. Я уповала на первый. Я соглашалась стать винтиком в коммерческой машине. Но — снова это досадливое «но»! — второй путь оставался неубиваемой подложкой всего моего существования. Я слишком рано изведала удовольствие от него — то непостижимое для непишущих удовольствие, ради которого я, наверное, и была пущена в жизнь. Собственно, для меня издать что-то коммерческое от своего лица имело значение исключительно для того, чтобы потом от этого же своего лица издавать книги, которые я писала по старинке, ради них самих, а не ради правильного обрабатывания аудитории. А значит, должно в этом коммерческом улавливаться что-то настолько мое, чтобы те книги, которые я пишу для себя, не прозвучали после диссонансом. Но как же тогда быть с коммерческой составляющей?
На этой двойственности я и погорела. Я соорудила вполне коммерческий, лихо закрученный сюжет (редакторши потом признавались, получая текст по частям, что так и ждали, когда же придет следующая), но постаралась оснастить его тем, что считала свойственным себе — и заблудилась. Тайны, просвечивавшей через собственные мои произведения, не вышло, потому что (подозреваю) тайна — это и есть та точка, вокруг которой все и концентрируется; она даётся или не даётся, она зарождается не в моей голове, а где-то в десяти километрах над ней, искусственно сконструировать тайну нельзя. Но и для коммерческого произведения роман вышел слишком тяжеловесным…
А, чего там увиливать, милый страус! Я написала редкостную хрень. Время от времени мне нравится перечитывать своё старенькое, даже литнегритянское, но папка с этим романом остаётся нетронутой с года его последнего изменения: страшно открыть файл и снова наткнуться на героев, которых приходилось буквально вымучивать, потому что они — производные от сюжета. Чем отчаяннее я пыталась в них вжиться, тем отчётливее они выдавали свою не-жизнь. Даже зомби могут оказаться живыми, если о них писать увлечённо. Литературокадавры — нет.
Из этого происшествия я извлекла полезный опыт: будучи литературным негром, я продаю свой труд, но не себя. А продажа себя — публикация под собственным именем того, что писалось не от себя — грехопадение полное и абсолютное. И хотя с одной стороны я радовалась, что оно не состоялось и не пришлось дальше так издеваться над собой, но с другой стороны меня сжирало чёрное разочарование. И тут я провалилась! И этого я не могу! Снова я потерпела неудачу… Ибо, дорогой мой читатель, ты, конечно, уже понял, что читаешь книгу неудачницы. Не правда ли?