Глава 30
Нереализованные стремления
«Да она же просто бездарность! — скажет читатель, давно уже обиженный на то, что его обзывают страусом. — Ни один редактор не опубликовал её тягомотные книжонки, вот она и гонит волну, сеет подозрения в отношении уважаемых людей, которые, в отличие от неё, умеют писать».
Поверить трудно, понимаю. А если не хочешь верить, вообще невозможно. Иногда я сама не верю. Но если этого не было, откуда в верхнем ящике шкафа объёмистая папка, набитая договорами с издательством? Откуда в моём компьютере черновики романов, которые выходили при шумной рекламе в красивых обложках, и на обложках этих стоит не моё имя?
И знаешь, дорогой стра… то есть обиженный читатель, сколько лет я именно так и думала? Меня не печатают, потому что я бездарность, Двудомского печатают, потому что он талантлив. Видит бог, если бы не гострайтерство, на этом бы я и успокоилась. Смирилась бы, в конце концов. Оказалось, мир сложнее. И действительно, дорогой обиженный читатель, ты легко объяснишь то, что меня так долго держали на литнегритянской работе: ну, наверное, нравилось привечать безнадёжную бездарь, из чистого альтруизма, разумеется. И то, что продавались мои литнегритянские произведения так лихо, что я не встречала их на лотках распродаж по 20–50 рублей, — просто так совпало, случайно как-то вышло. И то, что впоследствии Ток меня перекупил у Двудомского, платя за каждую книгу вдвое больше — так он же крупный бизнесмен, ему денег девать некуда, вот и пригрел ещё одну бесполезную человекоединицу. Тебя ж всё равно не переубедить, голенастый мой. Верь во что хочешь. Спокойней тебе живётся, спится и переваривается от того, что я бездарность — да на здоровьице.
Но объясни ты мне — как? Каким запредельным волшебством талант появляется благодаря имени, проставленному на обложке? Вот принесла б я в издательство мистический, в моём стиле написанный роман — и его не взяли бы. Стоит под романом подписать «Андрей Ток», и знаменитости точно зачарованные становятся в очередь, чтобы высказаться на задней стороне обложки, насколько это гениально и неповторимо…
Впрочем, не будем торопить события.
На вопросы Саша, конечно, не ответил. Вообще за время переписки не припомню случая, чтобы его удалось припереть к стенке фактами или логикой. На такие мелочи он не обращал внимания, непринуждённо игнорируя в своем новом письме то, что утверждал в предыдущем. В тот раз он выдал что-то мрачно-загадочное и уклончивое: что он крепкий профессионал и в социальной журналистике, и в реабилитационном деле, и что всюду, к чему ни прикасается, вносит свою струю (извини, читатель, за барсизм), и в литературе он мог бы, — как Пушкин «И я бы мог…» — но всё это его не переживёт, и собственный талант его ранит, но не более того. Ничего не разглядев под этим чайлд-гарольдовым плащом, я простодушно написала:
«Саша, если честно, я мало что поняла, но вроде бы уловила, что литературой ты не фанатишь. Если литература для тебя — „одно из“, „могу копать, могу и не копать“, — так о чём терзания? Просто занимайся тем, что нравится, что бы то ни было, журналистика или реабилитационные устройства. Эротическую прозу ты никому в мире не задолжал. А своему сверх-я, или кто там тебя персонально ранит этим „И я бы мог…“ отвечай: „Не мог и не собирался, потому что не хотел. Зато вместо этого я получал удовольствие от того-то и того-то“. И рано или поздно оно, зараза эдакая, отвянет».
Дальше началось странное.
Барсов страшно оскорбился и затеял оживлённую переписку со мной в mail.ru Агенте. Не стану ею тебя утомлять, мой и без того утомлённый сверх меры читатель: ты наверняка уже представил, какова она была. Со стороны Саши неизменно возникала тема, что я не имею права называть себя писательницей. Вопросы, кто же такие, по его мнению, писатели, должно ли пройти сто лет со дня смерти пишущего человека, чтобы он удостоился этого высокого звания, а если да, как в эту схему вписываются те наши современники, кого он писателями назвал, гордо игнорировались. На мои примирительные: «Ну вот для меня слово „писатель“ имеет такое значение, для тебя другое, давай на этом успокоимся» он не реагировал, возвращаясь на любимые поляны снова и снова, ещё и ещё, с исполнением зажигательного танца «Ты не писатель, потому что Саша так сказал».
Вдобавок Саша какого-то непонятного чёрта постоянно писал, что собственное литературное творчество не играет для него никакой роли, потому что он состоявшийся журналист (а также деятель по правам инвалидов, а также изготовитель особых реабилитационных приборов), а это занятие куда почётнее. Я, естественно, отвечала в духе: «Вот и супер, вот и ладушки, можешь не писать книги — не пиши, хлопотное это дело». Но здесь его почему-то клинило, и он принимался доказывать, что эротика его пользуется успехом у друзей, но вот напечататься в провинции совершенно негде, а так эротику он пишет хорошо, ему это удаётся, чтобы я убедилась, он мне её пришлёт… И прислал. Насчёт собственно эротического компонента ничего не скажу, наши с Барсовым сексуальные вкусы не совпали, а вот написано было средненько, но в целом сносно, даже к орфографии он в этих текстах относился внимательнее, чем в своих письмах, и я — надеясь, что нашла то единственное, чем могу осчастливить Барсова и заставить его отвязаться, ура, ура! — ответила: