«Если пресловутые 20 тысяч знаков в день не пугают тебя, я могла бы поговорить с одной подругой, которая вернётся из отпуска в августе, нет ли у неё вакантной должности литнегра. То, что ты из другого города, неважно: случилось мне однажды пристроить таким образом иногороднюю девушку… То, как ты пишешь, заказчика детектива удовлетворит вполне. Более чем! Так что если ты готов втравиться в это мутное дело и испробовать, что такое продукция, которую печатают большими тиражами — сигнализируй. Не обещаю, но постараюсь».
Но и на предложения литнегритянства Барсов не реагировал, а продолжал присылать запутанные многословия со множеством пространных отступлений, неряшливо завуалированных шпилек и намёков на что-то неясное, что, по барсовскому мнению, должно быть мне предельно понятно, и если я это для него не делаю, то только оттого, что не хочу. Добиться прямого ответа на вопрос: «Что же это?» от него не сумел бы даже майор Пронюшкин с бандой костоломов: Саша упорно варился в собственном соку. Он изрыгал монологи, разогретые своей внутреннеориентированностью до состояния бреда, причём выстреливал ими после моих писем мгновенно, как будто вообще их не читал, а только ждал момента выплеснуть в пространство кипящее содержимое своих мозгов… да, скорей всего и впрямь не читал, поскольку что бы я ему ни писала, в псевдоответах Барсова это никак не затрагивалось. Я эту особенность уловила и выработала тактику: на письмо его отвечать не сразу, а неделю-другую спустя. Только так с присутствием Саши Барсова в моей почте удавалось как-то справляться.
Ты спросишь, читатель: почему я это поддерживала? Почему не послала выходца из глубины сибирских руд обратно в, мягко выражаясь, руду? Ну одно письмо, ну два, допустим, ну десять — но это тянулось больше года! Новизна известия о его тяжёлой инвалидности должна была за это время напрочь утратиться. Так чем он меня держал? Дело в том, что Саша Барсов обладал мощным неоспоримым талантом, с лихвой перекрывающим его литературные способности: он умел внушать чувство вины. Какими-то трудноуловимыми словесными извивами он умудрялся создать впечатление, что своей московской пропиской и относительно мобильной инвалидностью я отняла у него и ноги, и приличное место жительства, после чего бросила его погрязать во мраке, и самое малое, чем я могу компенсировать эту пакость — продолжать переписываться с ним. Если бы он сделал ставку на этот свой талант и направил его по нужному адресу, то, зуб даю, получал бы генеральскую пенсию и жил по меньшей мере в Санкт-Петербурге. А то и вообще в Новой Зеландии или — бери выше! — Нью-Йорке с каким-нибудь грантом в зубах. Но он снова и снова шёл в атаку на заведомо мелкий объект, недоумевавший: чего ж этот Барсов хочет? В чём смысл из письма в письмо нежно, исподволь, а иногда и впрямую обливать грязью меня, мои представления, мои увлечения, но при этом ожидать от меня чего-то, неизвестно чего?
Присутствовало здесь и «в-третьих» — маловнятного для меня самой мистического свойства. Издревле люди, находясь в сложной ситуации, пытались прочесть волю высших сил в бормотании одурманенной подземными испарениями пифии, в бессмыслице сумасшедшего, в проклятиях юродивого. Судя по упорству, с которым я из письма в письмо обосновывала своё понимание писательства, Саша исполнял роль моей персональной пифии. Тем более что он, гад, угодил в больную точку: я же сама не была уверена в своём праве называться писателем! На дне сознания брезжило, что если он всё-таки проникнется логическими доводами и признает меня писателем, это будет знак благоволения со стороны самого Дорогого Мироздания. Знак того, что недалёк тот день, когда мужик понесёт с базара меня, а не Пронюшкина глупого…