Так или иначе, у каждого были свои недостатки. Вопрос лишь в том, как к ним подобраться. Правильно подчеркнутая индивидуальность – залог уникальности и магнетического шарма. Тогда даже самые ужасающие и омрачающие жизнь недостатки могут стать изюминкой, выделяющей среди безжизненно одинаковых серых лиц.
Громкий гудок, разнесшийся по округе, заставил вздрогнуть, открыть глаза. Резкий порыв ветра взметнул волосы и всколыхнул еще нераскрывшиеся бутоны в кадках, стоящих неподалеку.
Я поднялась с места и сосредоточилась на прибывающем поезде. Он был соткан из искусственно выведенных облаков и призрачного хрусталя, заключенного в серебряные рамы. Продолговатые окна переливались на свету, создавая радужные блики. Казалось, достаточно одного незначительного касания, чтобы эта хрупкая конструкция рухнула, распавшись на сотни осколков. Но это иллюзия. Транспордёры* прекрасно знали свое дело, создавая поистине невероятные механизмы для различного рода передвижений.
Как только поезд остановился, стена, напоминающая невесомое облако, испарилась. Появился небольшой арочный проход, вслед за которым из воздуха материализовалось несколько белоснежных ступеней, напоминающих пенное облако.
Как только я поднялась, все исчезло. Проход скрылся. Ступени растаяли, подобно испарившемуся туману. Поезд снова превратился в подобие гусеницы. Через пару минут раздался оглушительный гудок, напоминающий тяжелый удар по гонгу.
Мы тронулись с места. И я поспешила занять одно из пустующих сидений. Народу было не так много, поэтому можно было свободно передвигаться по вагону. В салоне пахло мятой и лимоном. А если нажать на одну из кнопочек на сидении, то появлялся небольшой водяной пузырь, транслирующий достопримечательности Хартлэйна. О чем я узнала, взглянув на соседнее место, которое занимала пожилая леди.
Поначалу мне показалось это неплохой идеей. Но затем я подумала, что уже завтра смогу увидеть все воочию. Поэтому решила не портить первое впечатление. Вместо этого достала свой старенький нойфон, который раньше принадлежал Роуз, – что-вроде фонографа, только более усовершенствованного. Его всегда можно было носить с собой и в любой момент прослушать запись, сделанную на него однажды. Конечно, сейчас уже были куда более продвинутые модели, в которых имелась готовая библиотека с различными мелодиями, напевами и звуками. Но я копила деньги столько лет не для того, чтобы спустить их на новые увлекательные штучки, созданные артефакторами. А для того, чтобы иметь подушку безопасности, пока не найду какую-нибудь подработку.
Безусловно, академия обеспечивала всем необходимым. Например, учебными материалами, комплектами формы по сезону, оборудованием для занятий и даже питанием. Но все остальное, такое, как: верхняя одежда, платья для официальных мероприятий, набор ловчих, средства гигиены и прочие мелочи – не входило в список обязательных вещей и имело пометку «предметы личного пользования». Добавим сюда дополнительные экскурсии, принудительные мероприятия, различные выставки, и выходила баснословная сумма. Сумма, которая у меня имелась лишь на первый семестр. Притом неполный.
Мне нравилось планировать наперед, составлять четкие списки с необходимыми задачами на ближайшее будущее. При этом контролировать каждую деталь, не говоря уже о потраченных минутах. Казалось, я всегда думала наперед, просчитывала возможные исходы. Но иногда это утомляло. Я не могла унять бесконечный поток мыслей и расслабиться хотя бы на мгновение, чтобы...абстрагироваться от суеты и вздохнуть свободно.
Именно в такие моменты, когда напряжение достигало пика, я включала записи, сделанные на нойфон. Это была игра на пианино. Её игра. Мелодии, которые помогали мне ослабить хватку, уйти в иную реальность, наполненную краткими мгновениями покоя.
Мне не хватало их. Не хватало настолько, что временами я чувствовала, как теряю почву под ногами, а сердце разрывается на части. В такие моменты я всегда ощущала невыразимую тоску, одиночество, опустошающую темноту. Поэтому когда становилось совсем тяжело, утопала в жалости к себе. В эти редкие минуты слабости я снимала маску, непробиваемую броню и плакала, позволяя скопившимся внутри чувствам выйти наружу.