— Пора выступать, — сказал Севастьян своим. — Мне кажется, я заметил с той стороны замка хорошую дорогу.
— Где? — Чурила приблизился к командиру и встал рядом, изгибаясь и норовя заглянуть в окно поверх его плеча.
— Вон там, — показал Севастьян.
Дорога действительно имелась — хорошо укатанная колея выделялась желтой полосой среди зелени болот. Она ползла далеко прочь от замка, навстречу рассвету — на восток, туда, где начинаются новгородские земли.
Чурила сладко зевнул.
— Как полагаешь, господин Глебов, пора нам уходить отсюда или же еще денек повременим?
— Я бы уже поспешил, — сказал Севастьян. — Какое-то у меня дело осталось неоконченным… — прибавил он растерянно, ощущая в глубине души непонятное беспокойство. Как будто он о чем-то позабыл и сейчас силился вспомнить — что бы это такое могло быть. Но так ничего на ум ему и не пришло.
Они собрали со стола съестное и увязали в узел. Работали вроде бы споро, весело, даже посмеиваясь, однако друг другу в глаза не смотрели — Севастьян это приметил сперва за собой, а потом и за прочими. Как будто боялись увидеть в зрачках соседа не собственное отражение, а нечто такое, о чем лучше бы и не рассуждать.
Наконец весь отряд спустился во двор. Какая-то непонятная лошадь мыкалась там, привязанная под навесом, но Севастьян лишь мельком глянул на нее и, не поняв, как она здесь появилась и для какой цели топчется с отощавшим мешком на шее, где уже кончилось зерно, попросту махнул рукой. Стоит еще о каждой лошади заботиться! Остальные солдаты вообще, кажется, на эту лошадь внимания не обратили.
Дружно зашагали к воротам, которые вчера стояли гостеприимно раскрытыми — и которые они по беспечности так и не закрыли на ночь. И…
Ворот не было. Не было вообще никакого отверстия. Только голые стены. И чем выше Севастьян задирал голову, разглядывая их, тем выше уходили эти стены, так что в конце концов Глебов вынужден был лечь на спину и только тогда ему явился клочок очень далекого неба. Как будто Севастьян очутился на дне колодца и глядел оттуда.
Разбойники бродили вдоль бесконечной круглой стены и щупали ее руками, точно выискивали, где в чужой одежде скрывается кошель, который можно срезать.
Не было кошеля.
Сплошь круглый булыжник.
От долгого рассматривания каменной кладки в глазах начиналось мелькание, и люди различали в странном узоре разных по размерам и форме камней какие-то жуткие оскаленные рожи, выпученные глаза, раззявленные пасти, то ухмыляющиеся, то угрожающие.
Харлап, хромой громила, вдруг громко произнес:
— А ребята, когда такие дела, нужно Бога вспомнить. Бог-то поможет.
Собрались кружком, прославляя мудрость своего товарища, и начали вспоминать Бога. Долго вспоминали, но не вспомнили. Наконец один из разбойников проговорил негромко, растерянно:
— А как Бога-то зовут?
Все сошлись на том, что имя это прочно ими позабыто. Долго бродили по двору, натыкаясь на стены, — вспоминали, но упорно ускользало от них благое имя.
Вдруг Чурила воскликнул:
— Подземный ход!
Люди столпились возле стены и уставились туда, куда Чурила показывал пальцем. Действительно, в стене чернело отверстие, которое уходило далеко под землю Севастьян наклонился, всунул туда лицо. На него пахнуло запахом свежеразрытой земли — запахом могилы. И еще потянуло ледяным холодом.
Однако это был подземный ход, в чем не могло быть никаких сомнении.
Севастьян принял решение:
— Нам нужно выйти отсюда, а это как раз и есть выход. Я первым полезу.
— Нет уж, господин Глебов, — решительно возразил Чурила, — если с тобой что-нибудь случится, всем нам не жить, так что первым пойду я, а ты — в самой середке.
Остальные зашумели, поддерживая Чурилу.
— Верно он говорит! Нельзя нам тебя терять!
— Мы без тебя пропадем!
— Сгинем в лесах ни за грош, а ты нас пристроишь!
— Пусть Чурила первым идет, а Харлап — последним!
По решенному и поступили. Чурила полез в подземелье с молодецким уханьем, делая вид, будто ему вовсе не страшно. Даже совсем не боязно. Остальные ждали, пока он подаст голос.
— Здесь сухо! — донесся наконец приглушенный выкрик Чурилы. — Идти можно, только Харлапу придется нагибать голову!
«Стало быть, низкий ход, — подумал Севастьян. — Как раз для малорослых… Для карликов».
Мысль о карликах почему-то его встревожила. Как будто какое-то воспоминание упорно билось в голове, но не могло выйти наружу.
Севастьян тряхнул головой. Он пропустил вперед еще нескольких разбойников, а затем спустился сам. Он очутился в кромешной тьме. Но это была тьма живая, обжитая, в ней шевелились люди и звучали знакомые голоса. Страшно здесь не было.