Иордан торопливо задвигал челюстями, жуя. Что ни говори, а эти разбойничьи трапезы шли ему впрок — он даже начал прибавлять в весе и больше не походил на иссохшую палку. Скорее — на такую палку, из коей скоро произрастет зеленый прутик.
И хоть нехорошо это, а пользовался Иордан награбленной едой…
— Ну так вот, — продолжал разбойник, — встречаю я вчера одну бабу поразительной красоты. Не нашенская, откуда-то пришлая, но хороша, чертовка, — необыкновенно. И податливая, что твое парное тесто. Я ее и так, и эдак за бока беру, а она только млеет и смеется… — На лице говорящего появилось мечтательное выражение, которое, впрочем, быстро исчезло. — Ну так вот, она между делом мне и говорит: «А ты знаешь, что люди труп в колодце нашли?» — «Как не знать, — говорю, — половина города об этом судачит». — «А я, — это она мне говорит, а сама так и ластится, ну чистая кошка! — А я знаю, кто этого дурака в колодец кинул».
— Не может быть! — ахнули кругом.
— Точно! Знает она.
— Это ты от бабьей ласки размяк, вот тебе и захотелось верить любой ерунде, которую она тебе наплетет.
— Нет, она умная. Точно говорю. Знает она. Это, говорит, Флор Олсуфьич, почтеннейший корабельщик и купец, сделал. Нарочно.
— Для какой выгоды? — не поверили разбойники.
— Я ее тоже, братцы, спрашиваю: «Для какой, — говорю, — выгоды Флор Олсуфьич станет такую пакость делать?»
— А она?
— А она говорит: «И это мне доподлинно известно. У него конкуренты здесь злые, а так он быстро всех под корень извел.» И заметьте, он ведь из города даже бежать не попытался! Другие хоть корабли выводили, да их в гавани потопили. А Флоровский корабль целехонек стоит.
— Точно она сказала, эта баба! — неожиданно вмешался еще один разбойник. — У Флора конкуренты были, да сплыли. А сам Флор — целехонек. Сидит взаперти и ни с кем одним воздухом не дышит. Он это сделал. Ему выгода огромная…
— Завтра об этом начнем на улицах говорить, — мечтательно произнес первый, тот, который повстречал «знающую бабу», — и поглядим, что будет. Флор — богатый человек. Его дом разграбить — все равно что у богатея на свадьбе побывать и подарок оттуда унести. Точно вам скажу, братцы. Ужасно богатый дом. Я бывал там разок с поручением…
Неожиданно Иордан увидел этого разбойника совсем другими глазами. «С поручением»! Мелкий посыльный из какой-нибудь лавки, ничтожная сошка, плюгавец… Прибегал, небось, ежился, передавал что-нибудь в свертке или в корзине, получал медяк и убегал, приседая от почтительности. И вот — превратился в солидного, уверенного в себе человека, в сильную личность. Как такое возможно? Неужели случается такое, чтобы подлость и чужие несчастья красили человека — подобно тому, как другого украшают добрая жизнь, сострадание к несчастным, смелость, проявленная в бою?
Оборотная сторона. У всего на свете есть оборотная красота. Даже человеческого достоинства.
«Существует же черная месса, — подумал Иордан, стараясь овладеть своим смятением и никак не выдать беспокойства. — Есть же люди, для которых служение высшей силе есть служение сатане, а не Богу! Разве Каин, заклавший своего брата, превративший жертвоприношение Богу в братоубийство, не оставил на земле потомства, если не телесного, то духовного? Семена зла прорастают каждую минуту, каждый час… А Ливонского ордена больше не существует!»
И Иордан, уронив голову на стол, громко заплакал.
Разбойники, к счастью, отнесли этот взрыв эмоций к обычному проявлению слабоумия.
— Не может быть! — вскрикнул Харузин. — Флор?! Как они могут обвинять его?
— У них есть желание, — хмуро отозвался Иордан. — Иногда этого оказывается довольно. Но кое-что мне показалось странным.
— Что именно? — не понял Харузин. — Что еще во всем этом бреде может показаться странным? Это ведь ерунда — от начала и до конца!
— Эта ерунда может иметь далеко идущие последствия, — напомнил Иордан.
Харузин насупился.
— «Реабилитирован посмертно», — пробормотал он. — Да, у нас такое запросто. Сперва расстреляют, — потом оправдают.
— Если расстреляют — а то ведь растерзают, — поправил Иордан, — да еще вместе с домочадцами. Нет, брат Сергий, меня другое беспокоит.
— Та «знающая баба», — вмешался Лавр, присутствовавший при этом разговоре. Он задумчиво поджал губы, пожевал ими — стариковская гримаса, у кого-то позаимствованная, — вздохнул. — Да, понимаю.