Урсула тем временем пробудилась. Странно, но и она не была испугана вторжением. Просто прижалась к Ионе, чтобы на нее не наступили, и принялась разглядывать вошедших блестящими, мелко моргающими глазками.
— Ставь сюда, Сидор, — рокотал какой-то гигант с широченной грудью.
Сидор, почти погребенный под гигантской пищалью, маленький, черноватый, с вострым носом, — типичный русский недокормыш из хилой деревни, — пригибаясь под тяжестью, подбежал к окну, и высунул нос пищали наружу.
— А ну их всех, — сказал он, выныривая из-под своей ноши и отирая лицо. — До завтрева не сунутся.
— Может, вообще не сунутся, — сказал рослый озабоченно и зачем-то огляделся. — Связь где? — гаркнул он внезапно. — Долго я еще буду ждать?
Несколько человек переглянулись между собой и прыснули.
— Что? — рослый уставился на них.
— Да ничего, ничего, — успокаивающе проговорили они и снова тихо засмеялись.
— Вам смешно, — сказал рослый укоризненно, — а я тут как свинья в апельсинах… И что делать — непонятно. Связь нужна, — повторил он со страданием.
Внизу возились с проводами и переругивались страшно и вместе с тем беззлобно. Иона никогда не слыхал еще, чтобы так жутко богохульничали.
Из соседней комнаты вдруг раздались звуки органа. Ионе доводилось слыхать, как играют на органах в церквях римского обряда — в русских-то, понятное дело, такой музыки не услышишь, в русских церквях пение в подражание ангельскому, один только чистый голос. Но и органная музыка Ионе понравилась. Он об этом никому из своих, естественно, не говорил, чтобы не нарваться на неприятности и не прослыть «латинником». Еще скажут: «Известное дело, скоморох, ему подавай бряканье да звяканье. Как волка ни корми, он все в лес смотрит. Был Животко скоморохом, таковым и останется, сколько его ни воспитывай». Ну, что-нибудь в этом духе.
Понятное дело, Севастьян так говорить не будет, вот другие — запросто.
Севастьян! Имя пришло на ум как бы само собой и обожгло радостью. Вот как звали его лучшего друга, человека, перед которым Иона преклонялся. Человека, с которым они прошли через несколько сражений… Севастьян Глебов. Вот как его зовут. Господин Глебов.
Уже лучше!
Урсула тихонько пошевелилась под рукой Ионы и заговорила.
— Что? — Он наклонился к ней, чтобы лучше слышать.
— Кто эти господа? — спросила девушка. — Ты не знаешь?
— Понятия не имею, — заверил Иона.
— Они нас не видят? — опять спросила Урсула.
— Похоже на то…
Она кивнула, как бы довольная тем, что он подтвердил ее предположения, и устроилась поудобнее. Урсуле — хорошо, для нее весь мир представляет собой одну большую сплошную странность. Она не пугается, когда видит нечто непонятное. Она попросту знает о себе, что любая новая вещь непременно покажется ей удивительной. Как будто заботливая нянюшка непрерывно рассказывает ей увлекательнейшую историю, сказочку, у которой нет конца.
А Иона в точности знает, что происходит нечто такое, от чего стоит бы удрать куда подальше. Только вот удирать пока что некуда. Выхода не видно.
И вдруг что-то опять изменилось. Люди, бродившие по комнатам, стали как будто ярче. И один из них внезапно уставился на Урсулу с Ионой.
— А вы что тут делаете, ребятки? — спросил он, быстро подходя к сидящим на полу. Его сапоги из очень грубой кожи громко простучали по камням. — Вы откуда здесь взялись?
Он наклонился над обоими, потом сел на корточки и улыбнулся так невесело, что у Ионы захолонуло сердце.
— Мы не знаем, господин, — сказал Иона. — Мы тут проснулись, а вы ходите… И никого больше.
Сидящий на корточках отвернулся, громко выругался и прокричал, обращаясь к остальным:
— Тут дети — из тех, кого немцы угоняли! Каша готова?
Поскакало по лестницам — вниз, во двор:
— Федор! Каша готова?
— Готова?
— Готова?
Со двора донеслось:
— Го-то-о-ова!
Человек, обнаруживший Иону с Урсулой, протянул им руки:
— Идемте, ребята, поедим. А вот что с вами потом делать? Не брать же вас в наступление!
— А кто наступает? — спросил Иона, крепко держа Урсулу за руку.
Солдат засмеялся, все так же невесело.
— Да наши! Наши наступают! Наконец-то… Границу уже перешли. Ты разве и этого не знаешь?
Иона пожал плечами неопределенно. Он знал, что «наши» то наступают, то отступают и что король Эрик, по слухам, намерен вмешаться в эту войну значительными силами. Это особенно занимало Иону, поэтому он спросил здоровяка: