И когда прервали их разговор и все вышли из кабинета, он спохватился, захотел увидеть Анну, проводить. Быстро оделся, вышел и завел машину.
Теперь вот маятная дорога с вокзала. Что-то, видно, с мотором. Он посмотрел на часы. Через полчаса разговор с министром. В шесть вечера встреча с чешской делегацией, в семь партактив. В кармане телеграмма: «Приезжаю десятого Андрей». Андрей, старший сын, был на преддипломной практике, на южном заводе.
Министра Кедрин знал давно. Когда-то, до войны, Суздалев был директором одного из сталинградских заводов. Кедрин после окончания института работал там же мастером в мартеновском цехе. В сорок втором завод вывезли на Урал. И сразу же в лютые холода начали строить новый. И вот прошли годы. Суздалев в Москве, а Кедрин все на Урале. Он несколько раз заговаривал об уходе. Устал валяться по больницам со своими болячками, нажитыми в военное время, устал спорить с сыновьями об их месте в жизни, устал от своей холостяцкой неустроенности. Да и людей было стыдно. Ему казалось, что все думают: «Вот, мол, работничек». И когда он покорно лежал на больничной койке, то первое время замечал на лицах сотрудников сострадание, а потом, казалось, неловкость: как бы поделикатнее изложить очередную просьбу. Он понимал все это и не мог скрыть обиду на свою беспомощность.
«Много ли я наруковожу заводом с больничной койки?» — думал он, переставляя телефон с тумбочки на кровать.
— Женя, что с прокатом у нас? — спрашивал он главного инженера. — Ах ты, молодцы! Ну, а сталь как сегодня? Великолепно, Женя! Догоним! Как печь доменная? Дышит. Когда мы ее должны остановить на ремонт по графику? Вчера! Немедленно останавливай! Мало ли что будет просить этот краснобай Лукин. Ему надо премию, а нам как бы аварии не случилось. Я прошу тебя! Женя, звони чаще… Ну, батенька, извини, Елена Михайловна пришла укол ставить. Пока!
Евгений Иванович не очень-то старался выполнять приказ, звонить чаще. Он все щепетильные дела откладывал до прихода Кедрина, зная, что директор решит их легко и быстро. А в больницу звонить — тревожить.
За день Кедрин уставал от разговоров. К вечеру поднималась температура, и дата выписки снова отодвигалась. В такие дни он еще острее понимал, что заводу нужен молодой, хваткий директор, и старался доказать это министру. Суздалев отшучивался, посмеиваясь: «Я ж вот тяну. А ты чего? Женись. Вмиг всю хмарь — как рукой снимет. Чего холостуешь? На меня не смотри. Я старше, да и прирожденный бобыль. Знаешь, я их как-то боюсь, женщин. А у тебя сыновья… Глаз нужен… В общем давай-ка, брат, не чуди. Работай. Завод — не мяч, кому попало не отфутболишь…»
Снова возвращаться к подобному разговору Кедрину не хотелось. Тянул. Работал. И вот сегодня, он знал, что Леонид Платонович будет спрашивать о реконструкции мартеновского цеха — вместо девяти месяцев по графику строители шагнули уже в десятый. Печи стоят, план по стали не выполняется, а конца строительным работам еще не видать. Этот цех министру был дорог, потому что он, будучи директором, радовался тогда со всеми первой плавке этого завода в сорок втором году. Спросит он и о неудавшейся плавке этих дней. Спецмарка. Дорогая. Такую еще никто не варил. Но Кедрин был убежден, что на его заводе сварят такую сталь. Варили же предыдущие.
«А сейчас вот летают кораблики», — весело подумал он, переключая сцепление. Сбросил газ, съехал на обочину, выключил зажигание. Надеясь встретить какую-нибудь заводскую машину, взял шляпу и, оскальзываясь на глине, вышел на дорогу.
Мимо, осторожно ступая в грязь резиновыми ботинками, прошла с полной авоськой яблок молодая женщина. Она оглянулась и проводила его долгим, пристальным взглядом.
У Кедрина сросшиеся темные брови, голубые глаза и смуглое лицо. Ярок румянец, лоб в резких морщинах. Он чуть сутул, медлителен.
«Кто-нибудь из работниц заводоуправления», — подумал он и остановился. Поодаль от дороги по обе стороны вал глины от выкопанных траншей. Строится новый жилой район. Новая улица. Кедрин оглянулся. В конце, у речки, у моста, уже высятся два белых девятиэтажных дома. А еще будет набережная, будет новый мост. И когда-нибудь очистят речку, разобьют пляжи… Вырос город! А жилья все мало. Что же будет через двадцать лет? Кедрин еще раз посмотрел на белый, молодой город и вспомнил, как за мартеновским цехом в кочкарях и болотце гнездились утки и он после смены ходил на охоту, а в копровый цех составами шли искореженные войной танки, машины. Иногда в мульды попадали снаряды и при заправке печей взрывались. А теперь вот ему стало грустно оттого, что кто-то придет после него, начнет достраивать и перестраивать все по-своему, а его уже не будет.