Синим туманом наплывали сумерки. Мимо Кедрина проходили машины, заляпанные раствором. Эти шоферы его не знают. Надо спешить, надо бы остановить какую-нибудь машину.
Стоять надоело. Пошел к беспомощно ткнувшейся в глинистый бугор «Волге». Сзади остановился самосвал.
— Что, дядя, не катится красавица? — спросил шофер. Кедрин повернулся.
— Красавица-то катится, да я не качусь. Будь добр, подкинь до заводоуправления?
— А машина?
— Постоит.
— Ну, садитесь. Только у меня в кабине грязновато.
— Все что ни делается — к лучшему, — сказал он и, закрывая машину, подумал, что свою любимую присказку последнее время все чаще говорит не к месту.
— Точно, — сказал шофер, — поехали. А я вас знаю — Андрюшки Кедрина отец.
— Похож? — спросил он, усаживаясь.
— Точно, — парень засмеялся. — Мы с ним в футбол шпарили. М-молодец, Андрюшка.
В кабине было грязно — валялись какие-то тряпки, кувалда. Зато на чистом ветровом стекле улыбалась с журнальной обложки актриса Доронина.
— Андрей сегодня приезжает. Приходи в гости.
— Да я работаю, — вздохнул парень, — а то пришел бы.
У Кедрина была страсть приглашать в гости. Он не любил тишины в доме. Выручал младший сын — Владька. Он приводил друзей, которые кричали и спорили, крутили пластинки, а то садились в кухне на пол, чистили картошку, а после, сварив, аппетитно ели ее с маслом и селедкой. Владька влюблен в парусные яхты и мотоцикл. В яхты, пожалуй, больше.
— Может, вас до дома подбросить?
— Нет. В заводоуправление. Опаздываю.
Он, конечно, опоздал.
— Тая Николаевна, Москву, — попросил он с порога секретаршу. Тая Николаевна из всех сил старалась понравиться кому-нибудь из начальства. Пока что дело ее было — дрянь. У нее тонкая фигурка, но кривые ноги. Большие голубые глаза, но жидкие, изведенные перекисью волосы. Она их старательно взбивала и накручивала, а они распадались, и видно было розовую кожу. Тая была исполнительна и чересчур добра и этим раздражала Кедрина.
— Ты ругаться умеешь? — спрашивал он иногда, злясь, что она пускает к нему всех, кого надо и не надо. — Будь добра, поучись.
Тая моментально краснела и покорно говорила:
— Хорошо, я попробую.
Так это у нее жалко получалось, что он чуть помедлив, говорил помягче:
— Ну, попробуй! — А когда ж на свадьбу позовешь?
— Не знаю, Антон Владимирович, никто не любит.
— Полюбят. Только поменьше малюй ресницы. Не всяким мужчинам нравится.
— Хорошо, Антон Владимирович, я попробую.
Сейчас она испуганно хлопала длиннющими ресницами, снимая прикнопленный к столу чертеж с выкройками. Выскочила из-за стола, чтоб директор сам не подошел к ней.
— Ой, Антон Владимирович, а вам из Москвы звонили, минут пять назад. Я сказала, что вы с чехословацкой делегацией в прокатных цехах. И еще Евгений Иванович сказал, что он чехов приведет к шести часам.
— Из Москвы Леонид Платонович звонил или кто другой?
— Да, он.
— Ну, хорошо, вызывай Москву. Да разыщи-ка Вяткина. Я машину оставил на проспекте Невского, пусть пригонит.
Кедрин прошел к себе. Сел в кресло и стал записывать в блокнот те вопросы, какие, он хорошо знал, будут поднимать сегодня на партактиве завода. Строительство пылеуловителя второго электросталеплавильного. Очищение сточных вод. Турбаза на озере Увильды. Ритм работы нового блюминга. Жилье…
Загорелась сигнальная лампочка телефона. Кедрин поднял трубку. Секретарь Суздалева узнала Кедрина.
— Ах, Антон Владимирович, я рада за вас.
— За меня?
— Ну, конечно. Леонид Платонович сегодня в хорошем настроении. Все просил вас разыскать. Верно, что-то приятное. Возможно, перевод в Москву, а?
— Шутите! Стар я для Москвы, Софья Гавриловна.
— Ну, вы что! Вот я — да.
— Полноте, Софья Гавриловна, жизнь вся из неожиданных встреч. Вам еще и сорока нет. А вот мне…
— До свидания, Антон Владимирович! До встречи! А Леонид Платонович уехал в Дубну. Он вам еще позвонит, — сказала Софья Гавриловна, безнадежно влюбленная в своего министра.
Кедрин положил трубку.
«Ну вот, дождался, а вдруг действительно перевод? Сам же просил об уходе с директорства. Чепуха! Никуда я не пойду с этого завода», — подумал он, и щемяще заныло сердце.