Отдышавшись, она выпрямила ноги и решила походить. Она расставила ступни ног, связанных под коленками, косолапо носками ног внутрь и покачалась из стороны в сторону, отрывая их от пола по одной. А так как она стояла на куче тряпья, то понимала, что ни шагу так не шагнет, а вот грохнуться вниз вполне сможет. От этих мыслей, оттого, что все-таки встала и что сил было совсем мало, на Лизу напал смех. Она смеялась сквозь кляп, пока ее не осенило: захваченные в капкан железа руки теперь болтались на уровне груди. И она могла вытащить кляп изо рта и закричать, позвать на помощь. Она перестала смеяться и прислушалась к тишине за дверью. Какие-то звуки, кроме текущей по трубе воды, были слышны. И были они там, за дверью. Лиза резко наклонила голову к руками, а руками потянулась к кляпу и почти ухватила его, но потеряла равновесие и сползла на пол, задирая платье стеной. Руки взметнулись вверх. И Лиза чуть не расплакалась от бессилия.
Возня за дверью и звук открываемого замка, заставили ее резко успокоиться и притихнуть. Спасение или учитель? Тусклая лампочка вспыхнула как сто солнц. Глазам, привыкшим к полному мраку, было невозможно смотреть и Лиза зажмурилась. - Ну, как ты тут? Вижу, вижу, сидишь смирно, хорошая девочка. Учитель захлопнул за собой дверь и запер ее на засов. На табурет поставил холщовую сумку, она опала на табурет, открывая бутылку с водой и большую коробку из-под селедки. Продолжая бубнить себе под нос, что принес еды и воды, он присел на корточки, опять пригрозил убить, если хоть звук издаст, и вытянул кляп. Дал глотнуть воды, теплой невкусной, отдающей хлоркой и ржавчиной, явно из-под крана. А потом начал Лизу кормить из селедочной коробки остывшей гречневой кашей, сухой и без масла. Страх не мог заглушить голод, который резво проснулся и торопливо стал жевать и глотать, все что попадало в рот.
Учитель подбадривал, иногда пытался погладить Лизу по голове, но она вздрагивала и отдергивала голову от прикосновений, как от каленого железа. Пару раз поперхнулась и закашляла. И Эдуард Львович оставил свои попытки. Пока он ее кормил, продолжал бубнить о том, что есть у него гараж, и хорошо, что он его никому не сдал, хоть и просили, и что там хороший большой подвал, правда, не оштукатуренный и небеленый, но это ничего. И что он его уже подготовил, столик и кровать там поставил, и крюк в стену вбил, за который цепочку можно цеплять, и вот выберет момент и перевезет Лизу туда, а там-то уж они заживут. С удобствами, так сказать. Там и места больше: прогулки можно устраивать, и кровать с матрасом. Ну все тебе удобства, милая. Вот только ехать ночью придется, часа, наверное, в два, не раньше, когда народ угомонится. А то вот в одиннадцать Василий по подъезду шлялся, чтоб его. Хорошо хоть пьянь он беспросветная, к утру ничего не помнит. А вот если б на Аглаю Павловну наткнулись, то... Этот репей прицепился б, что пришлось бы и ее в подвал. Чтобы его девочку не отняли.
Каша под этот бубнеж закончилась, еще попоил водой, засунул кляп. И Лиза подумала, что очень вовремя свалилась, и не успела его вытащить. Хорошо, что мучитель не увидел, что кляп она может вынуть и что встать может, хоть и связанная. Не то б он ее по другому связал бы. А учитель взял Лизу за колено, слегка придвинулся, шепча: - Скоро, скоро..., а за прикрытой дверью зашумели, видно кто-то спустился взять нужный ему скарб из своей такой же комнаты, послышался скрип открываемой двери. И учитель сноровисто вскочил, схватил сумку, отодвинул, как можно неслышней, засов и приоткрыл дверь выглянув в щелку. И выскользнул за дверь, сразу гася свет, и закрывая ее за собой, Уже, защелкивался замок, когда Лиза услышала приглушенные голоса за дверью. И подумала, что даже если она будет кричать, а сможет ли она это сделать достаточно громко, то на это могут не обратить внимание, да и приходят сюда совсем не часто. Первый раз Лиза слышала, что бы кто-то приходил, кроме учителя. Скорее, ей не спастись. И опять подумалось о маме и папе, об репье Аглае Павловне, которая точно шум бы не пропустила, и просто о ком-то неопределенном, кто вдруг придет и спасет ее Лизу из этого кошмара. А сытость постепенно взяла свое и Лизу сморил новый беспокойный сон.