димо, удался. – Констатировала я не без иронии. Вечер взорвался телефонным звонком, напугал ребёнка, тот завозился в кроватке и заплакал, разбудив не проспавшегося ещё Вадима: - Можно хоть иногда выключать телефон? – простонал он, держась за голову. Звонили из больницы: - Сообщаем вам, что ваш знакомый Голенко Владимир находится у нас в реанимации в тяжёлом состоянии. Просим связаться с лечащим врачом. В трубке уже шли гудки, а я всё переваривала услышанное, с трудом поняла, что это же мой Владимир. Весь день не находила себе места. Ни думать не могла, ведь речь шла о жизни не чужого мне человека. Нахлынувшие воспоминания вызвали неловкость и стыд – зачем держала его рядом, не давая надежду, и принимала тёплые, почти отеческие чувства как должное. Разговор с врачом привёл к ещё большим опасениям и тревоге. И я стала искать сиделку. Вадим не знал о происходящем, после недавней вечеринки, едва придя в себя, уехал на работу. Но вечером, улучшив момент, я, всё - таки отважилась на разговор. - Ты собралась выносить горшки за чужим стариком? - Этот чужой старик был рядом, когда ты сбежал. И он был просто другом. Я не могу его сейчас бросить и сделаю всё, что потребуется. - Моё решение было твёрдым и решительным. Из агентства прислали несколько кандидатур. Женщины в возрасте или очень пожилые смело предлагали себя и свои услуги, только одна совсем молоденькая держалась скромно, сдержанно отвечая на мои вопросы. Не имея рекомендаций и опыта, она понимала, что шанса получить работу у неё нет, но я почему - то рискнула. На следующий день девушка Оля появилась в нашем доме. В кардиологическое отделение городской больницы я попала за несколько минут до закрытия. С трудом попала в одну из реанимационных палат, уговорив сотрудников с разрешения заведующего - на минуту. Владимира узнала не сразу: сухонький старичок, бледное одутловатое лицо с посиневшими губами и только глаза, любящий взгляд которых старалась не замечать всё то время. Пока я осматривалась по сторонам, поняла, что он увидел меня сразу и пересохшими синими губами беззвучно позвал. Я не видела его всего месяц, но как изменился – старческая рука коснулась моего запястья, когда я присела рядом, а хриплое тяжёлое дыхание сопровождалось свистящим кашлем и одышкой. Свидание моё закончилось и всю дорогу домой слёзы душили меня. Я снова и снова припоминала попытки человека защитить, уберечь и даже оправдать мой выбор и уход. Возможно, далось ему это не просто, поэтому он там с сердечным приступом в окружении датчиков и мониторов. Прогноз врача: - мы сделали всё возможное, лечение ещё не закончено, но дальше – внимание и уход. Завтра Новый год и скрывать мои поездки в больницу и девушку Олю уже было бессмысленно, так как впереди каникулы. В первые минуты Вадим тупо смотрел на меня, а потом, не дав договорить до конца, обрушился таким отборным ругательством: - Ты дура… Кто тебе… дал право приводить в мой дом неизвестно кого? Да ещё… доверить ребёнка? А с этим… что у тебя? Не ври… За кого ты меня держишь? Захотелось зажать уши и спрятаться, но вместо этого я боялась пошевелиться, на глаза навернулись слёзы, которые ещё больше его разозлили. В соседней комнате заплакал Сашенька, он заходился плачем, а мы стояли друг против друга с красными лицами: он, вчера ещё мягкий и ласковый, сегодня – готовый к удару, и я – с глазами полными страха. И когда хлопнула входная дверь, бросилась к сыну. Оказывается, я совсем не знала, своего близкого человека. Помню его нежным и заботливым, а в моменты расставания никогда не замечала взрывов агрессии и гнева. Когда он стал таким? Ведь замечала, иногда вдруг его раздражал мой голос, капризы ребёнка из – за которых не всегда успевала справиться с делами до его прихода, но не придавала значению. Я пыталась сглаживать каждую ссору, объясняя, больше для себя, его поступки. «Растворилась в любви» - так называют? Несмотря на ссоры и обиды приготовила праздничный стол, подарки, но Вадим не пришёл. Опять пахло мандаринами, опять горели свечи и опять я одна, вернее не одна, а рядом с самым любимым мужчиной – сыном. Мои визиты в больницу дали положительную динамику. Владимира перевели в общую палату, он порозовел, оживился, говорил тихо, но понятно, дыхание выровнялось и только мелкий кашель всё ещё досаждал. Родственников у него не было, но ведь он много лет проработал в органах и оттуда же был комиссован. Тем временем Владимиру разрешили сидеть, а в ближайшее время и ходить. Я связалась с районным управлением ГОВД, где он служил и записалась на приём. Через несколько дней путёвку в санаторий для реабилитации я торжественно вручила с надеждой, что сделала всё, что могла. Но радости на лице Владимира не увидела, он только грустно сказал: - Не хочется с тобой расставаться, мне было так хорошо… С Вадимом наступила «осень» - холодно, короче, опять те же грабли. Ради ребёнка мы пробовали наладить то, что спасать уже не было смысла и это понятно стало нам обоим. Он нервничал и психовал на мои замечания, мы старались уже не замечать друг друга, перекидываясь иногда парой слов не о чём. Оля дорабатывала последние дни, так как необходимости уже в её услуге, по договору, не было. Она ходила по дому неслышно, как тень, и вспыхивала, каждый раз, при виде Вадима. Тоненькая, с уложенной русой косой в узел она напоминала настоящую русскую красавицу: её нежная кожа, сочные губы и глаза, опушённые густыми ресницами – всё заставляло смотреть на неё и любоваться. Проводив Владимира в пансионат, я распрощалась с девушкой. Первый раз она посмотрела на меня в упор – этот глубокий, чистый взгляд ещё долго я не могла забыть. Сегодня Крещение – Светлый праздник. Я помню его из детства, когда мама, втайне от отца, рано утром умывала нас с братьями святой водой. Вчера я привезла из монастыря баклажку такой воды и первый раз проделываю это со своим сыном. Он сладко потягивается и улыбается. Ему нравится. Вадим не показывается уже несколько дней, и мы едем на мою квартиру. Вот и всё. Необходимые вещи собраны, ждём такси. В одной руке едва удерживаю Сашеньку, а другой ковыряюсь в этом противном замке, когда распахивается дверь в комнату и на пороге…Вадим. Первой в себя пришла я. Мокрая прядь его волос, голый торс с полотенцем, неизменный парфюм, и вдруг из-за его плеча выглядывает мордочка Нины. Уже на улице качу свой чемодан до первой лавочки. Это не предательство, это результат моей никчёмной жизни. Куда теперь? Остро захотела увидеть отца, хотя бы услышать его голос и набрала номер. Он ответил, а я молчу, слушаю и плачу - Лиза? ты где? - Очень быстро подъехала большая чёрная машина, забрала нас с сыном, и мы поехали, наконец, к себе домой. Мама, в накинутой на плечи шали, встречает нас на крыльце, обнимает, и мы обе плачем, а внук, увидев впервые свою бабушку морщит носик, прижимается испуганно ко мне всё крепче. Отец весь белый, но такой же статный вышел в гостиную. Мы стояли друг против друга, два близких человека, так похожие, отец и дочь. Тринадцать лет разлуки, но наши объятья сказали о многом – помнили и всегда и любили. Через несколько дней появился Вадим. Отец приказал в своей манере: - Гнать в шею, мерзавца! - Максим, пусть поговорят. – Это мама, моя чуткая мама. В доме отца он был первый раз, а так как с жёсткостью и властностью того ему приходилось сталкиваться, поэтому свою линию поведения он продумал: - Лиза. У нас с тобой сын. То, что ты видела, это совсем не то, что думаешь. Ты завела меня со своим стариканом, извини, Владимиром. Я приревновал. С Ниной у меня ничего серьёзного. Прости, ничего подобного не повторится, обещаю. - Ничего у нас с тобой больше не будет. Это были последние мои слова, он пытался действовать ещё через маму, грозил отобрать ребёнка, подкарауливал меня с Сашенькой на улице, пока не подключился отец и потом куда – то исчез. История с Вадимом закончилась. Я вышла замуж за Владимира, мы удочерили Олину дочку, которую она родила от Вадима, а сама умерла при родах. Девочка такая же красавица, как мама. Я нашла своё счастье, хотя оно давно было рядом. Мы с Владимиром, а теперь уже и с детьми ездим в наш парк.