— Уйдите в каюту, стрелять могут.
— Будем прорываться с боем? — загорелись глаза Коломийцева.
Капитан посмотрел на него удивленно, но ничего не ответил.
Царицын проходили ночью, на всех парах, с погашенными огнями. Но то ли потому, что в Царицыне не было деникинского флота, а красные угнали в Камышин все сколько-нибудь пригодные для военных целей пароходы и катера, то ли потому, что в порту не обратили внимания на маленький пароход с погашенными огнями, он благополучно миновал город, и только в районе южных предместий вдруг послышался нарастающий рокот мотора, и над пароходом низко пронесся белогвардейский самолет. Он тут же вернулся и начал бомбить. Капитан искусно маневрировал: пароход вилял из стороны в сторону, ложась то на левый, то на правый борт, резко застопоривал и скова вырывался вперед. Вода в реке закипела от взрывов, но ни одна бомба не попала в пароход.
На четвертые сутки пути, 5 июля, Коломийцев сошел на астраханский берег.
Киров радостно обнял его:
— Ну, молодец, Ваня, вернулся. Садись, рассказывай как Москва.
— Трудно, очень трудно.
— Да, положение критическое. — Киров посмотрел на большую карту, которую прорезала жирная черная линия от Киева до Царицына с тремя широкими стрелами, обращенными к красному кружочку. — Позавчера Деникин экстренным поездом прибыл в Царицын и отдал так называемую "московскую директиву", объявил поход на Москву.
— Еще один поход на Москву! — усмехнулся Коломийцев, вспомнив рассказ Кирова о приказе Колчака: "Повелеваю идти на Москву". — Позавчера, говорите? Позавчера мы как раз проходили Царицын, — сказал Коломийцев, словно это имело какое-то значение.
— Владимира Ильича видел?
— Не пришлось.
— Как-то он там? — сочувственно произнес Киров, подумав, как должно быть трудно Владимиру Ильичу сейчас, когда над Москвой нависла смертельная угроза. — Два месяца назад я послал ему с нарочным банку икры, а он отдал ее в детский сад, — с улыбкой вспомнил Киров.
"А ведь и сам живет впроголодь — и возвращает подарки". Коломийцев разглядывал открытое с оспинками лицо собеседника. За месяц, прошедший после их первой встречи, оно еще больше осунулось. Забот у Кирова прибавилось. То и дело звонили телефоны, входили военные с донесениями с фронта. Отголоски боя отчетливо слышались здесь, в кабинете. Иногда от грохота позванивали стекла оков.
— Значит, опять в Персию? — спросил Киров, подписывая бумагу, принесенную его секретарем Шатыровым, — разверстку первых десятков пудов нефти, тайно доставленной из Баку. Этим делом он занимался лично.
— А как же! Иначе дезертирство получается, — улыбнулся Коломийцев. — Но на этот раз еду подкованным вовсю.
Киров с восхищением смотрел на этого высокого молодого человека, поражаясь, откуда в нем такая твердость духа и решимость с улыбкой бросаться в пучину сложной борьбы и новых испытаний после того, что он пережил.
— Ну, а как в Ленкорани, все спокойно? — спросил Коломийцев.
— По нашим сведениям, дела на Мугани осложнились. Из радиоперехвата узнали, что в Ленкорани шли какие-то бои. Убит наш комиссар Тимофей Ульянцев.
— Что вы говорите! — огорчился Коломийцев, близко к сердцу приняв весть о смерти незнакомого ему человека, о котором он слышал много добрых слов от Кирова. Вот и теперь он с печалью в голосе сказал:
— Мы потеряли ценного работника. Трудно предсказать, как теперь сложатся дела на Мугани.
— А ленкоранцы так рассчитывали увидеть вскоре на горизонте дымки Астраханской флотилии.
— Увы, с этим придется повременить. Норрис ужесточил блокаду Астрахани, — ответил Киров.
— Как, Норрис снова командует британскими военно-морскими силами на Каспии? А мне говорили, что в сентябре прошлого года, после бегства из Баку, он в Хамадане в сильном подпитии упал со второго этажа, разбил голову и сломал руку.
— Пьяному море по колено. Выжил. Теперь на лбу у него большой шрам, а правая рука не действует. Крепкий, видать, человек и очень упрямый, — не без иронии отметил Киров. — Презирает русских и в то же время страстно мечтает получить русский орден.
— Бакинские товарищи рассказывали, что англичане конфисковали почти все суда частных владельцев, вооружили их пулеметами и полевыми орудиями. И выкрасили одинаково: корпус в черный, а надстройки — в шаровый цвет. — Коломийцев усмехнулся: — Об этом "флоте" сложили скабрезные стишки: