Ульянцев с вернувшимися товарищами отправился в Су-тамурдов, где состоялся военно-политический актив. Там он изложил свой план "дипломатических переговоров" с Хошевым.
Приступы лихорадки прошли, но болезнь так изнурила Ульянцева, что его все время клонило ко сну, трудно было собраться с мыслями. И в таком состоянии он вместе с делегатами, избранными в Сутамурдове для переговоров с Хошевым, на следующий день к полудню вернулся в Ленкорань.
Ульянцеву стоило больших трудов затянуть переговоры до позднего вечера. Он хитрил, прикидывался простачком. Когда тот или иной вопрос, казалось, уже был оговорен, Ульянцев и его коллеги вносили вдруг такое предложение, которое не устраивало хошевцев, и спор разгорался с новой силой. Раза два разъяренный Хошев вскакивал и резко заявлял, что не намерен больше вести переговоры, но Ульянцев вдруг уступал, и он снова садился.
В конце концов все свелось к нескольким основным положениям Ульянцева. Собрание постановило выделить из отряда 150 человек для защиты Ленкорани (а следовательно, и Ильяшевича) от мусаватистов, а остальным мятежникам разъехаться по домам. Вопрос об освобождении Ильяшевича и восстановлении его на посту командующего рассмотреть после разгрома мусаватских банд.
Поздно вечером, когда делегаты муганцев сообщили своим о решении собрания, возбужденные мятежники отказались подчиниться этому решению. Настаивали на том, чтобы их требования об освобождении Ильяшевича и назначении его командующим были выполнены завтра же, 27 июня, к девяти часам утра. Иначе…
— Хорошо, завтра так завтра, — устало согласился Ульянцев. Только что к нему пробрался маленький Ази и шепнул на ухо, что красноармейские части пришли в Сутамурдов…
…Сергей так гнал коня по знакомой дороге, что прискакал в район расположения войск раньше гонца штаба армии, хотя выехал позже. Вскоре прискакал и гонец. Начались сборы к походу.
Оставив небольшой заслон, красноармейские части и отряды Агаева и Балы Мамеда под покровом ночи скрытно снялись с места и углубились в лес. Шли тихо, сторожко, чтобы ни зверя не вспугнуть, ни птицу. И только к утру, удалившись от линии фронта на большое расстояние, пустили коней вскачь.
Сергей не знал, как сообщить Салману о гибели Джаханнэнэ и Багдагюль. Рассказал сперва Агаеву и Гусейнали. Как задрожал Гусейнали, как раскалились его глаза!
— Я буду не я, — бил он себя в грудь, — если не привяжу Мамедхана к хвосту ишака!
Салман забился в судорожном плаче, потом притих, ушел в себя. Всю дорогу молчал, ни с кем не разговаривал. На лбу меж бровей обозначилась глубокая морщина, а в черных глазах застыло такое холодное выражение, что страшно становилось: как жесток и беспощаден к врагу будет этот шестнадцатилетний мужчина!..
Вернувшись с переговоров к себе в кабинет, Ульянцев застал здесь Агаева, Ахундова, Бала Мамеда, Морсина, Салмана, Сергея, Марию, будто на совещание собрались!
— Фу, ну вот и вы! — Ульянцев устало опустился на стул, но, увидев Салмана, тут же подошел к нему, крепко обнял и несколько секунд держал в объятиях, похлопывая по спине: — Крепись, Салман, крепись!
— Ну, рассказывай, Тимофей! — не терпелось Морсину.
— Расскажу. Дайте передохнуть. — Он жадно отпил глоток чая, поданного Марией. — Отряды где?
— Расположили по указанию начштаба, — за всех ответил Агаев.
— Так, — довольно кивнул Ульянцев. — Значит, неприятель взят в клещи!
— Тимофей, да расскажи ты, о чем договорились?
Ульянцев лукаво посмотрел на своих коллег по переговорам Горлина и Сурнина: не выдавайте, мол!
— О чем? Завтра в девять часов утра освобождаем Ильяшевича и передаем власть кулачью, — мягким, негромким голосом сказал он и после паузы продолжал: — О чем нам договариваться с контрой? Переговоры ни к чему не привели, но мы выиграли время, чтобы подоспели вы с войсками. Атакуем завтра в семь, сигнал — орудийный залп. Ясно? Очень хотелось мне предотвратить кровопролитие, но иного выхода нет, будем драться! Ну, а сейчас спать, товарищи.
Все разошлись. Ульянцев подошел к распахнутому окну, всей грудью вдохнул ароматный воздух. Перед ним, как черное волнистое море, лежали сады Ленкорани, а в нем перевернутыми лодками плыли черепичные крыши. Чего-то, показалось ему, не хватает в этой знакомой, любимой панораме ночного города. Ульянцев понял: нет ритмичных голубоватых бликов. Хошевцы сбросили с башни старого маячника, маяк вторую ночь не светил…