Ульянцев сел за стол.
"Доброе утро, дорогая любовь моя Танюша!.."
— Не спишь, Тимофей? — послышался голос Морсина.
— Не спится, Володя. На душе муторно как-то. От малярии, что ли? Давеча смотрел на море, Балтика вспомнилась, крейсер наш. Вот вроде тяжко было матросскую лямку тянуть, а вспоминается с любовью. Сейчас куда тяжелей. Ответственности больно много. Не по силам она мне…
— Будет, Тимофей! Я тебя таким не видел.
— Ну что привольненский эскадрон, так и не прибыл?
— Нет еще. Может, гонец не добрался?
— Плохо… Ну да ладно! Володя, давай споем нашу заветную.
— Хошева разбудим.
— А мы тихо…
— Ну давай.
И они запели вполголоса:
Гулкий взрыв разорвал ночную тишину. И тут же вдали и вблизи залились тревожным лаем собаки, затем поднялась пальба, частая, повсеместная.
Друзья удивленно переглянулись, кинулись к окну. Орудийный залп должен был грянуть в семь, а сейчас не было и четырех, к тому же и на залп не похоже.
Зазвонил телефон. Лукьяненко торопливо сообщал, что во дворе тюрьмы случайно, по неосторожности взорвалась бомба. Хошевцы всполошились и пошли в наступление.
Ульянцев и Морсин вскочили на коней и помчались на передовую. Она начиналась сразу за "Садом начальника" и тянулась через весь город, влево — до Большого базара, вправо — до маяка. По решению штаба красноармейские части шли в бой тремя колоннами: правую возглавляли Ульянцев, Лидак и Блэк, центральную — Горлин, Канделаки и Сурнин, левую — Орлов, Агаев и Ломакин.
Случайный ночной взрыв поднял с земли утомленных людей. Они вскочили на коней, схватились за сабли и винтовки. Во мраке душной ночи все двигалось, сталкивалось, крушилось, ревело, кричало, горело и умирало. Такою сражения не помнила Ленкорань, пожалуй, с января 1813 года, когда генерал Котляревский штурмовал крепость, занятую войском персидского принца Аббас-Мирзы. Бой начали хошевцы. Поручик был взбешен. Прилегши вздремнуть, он долго лежал с открытыми глазами и воображал, как утром встретит полковника Ильяшевича, торжественно передаст ему правление вооруженными муганцами, как Ильяшевич будет благодарить его, своего избавителя, как отряд отгонит прочь от Ленкорани банду Мамедхана, а потом арестует всех ревкомовцев. Виделось ему, как он выступает на заседании трибунала в качестве обвинителя и требует смертной казни матросу и другим комиссарам. С такими радужными видениями он уснул наконец. Взрыв вернул его к действительности, грубой и беспощадной. Он понял, что жестоко обманут. Жулик не прощает, если его перехитрят. Хошев понял, что Ульянцев "провел" его, что все эти переговоры были спектаклем для оттяжки времени. Зачем она понадобилась ему, Ульянцеву, он пока не знал, но понимал, что неспроста. И в бешенстве приказал штурмовать тюрьму, Реввоенсовет, бить по ним прямой наводкой, и черт с ним, если даже погибнет Ильяшевич. В конце концов, что он такое, этот жалкий, опустившийся старик? "Не сотвори себе кумира".
Хошевцы яростно бросились на "краснопузых", рассчитывая в два счета смять и сбросить их в море — оно виднелось в просветах улиц. Но неожиданно напоролись на такой, сильный огонь, что, побросав убитых, стали дом за домом сдавать позиции. Вот тут-то Хошев понял: "Боже! Какой я глупец! Он вызвал подкрепление! Он опередил меня!"
Ульянцев в черной матроске с синим воротником, в бескозырке с тисненным золотом словом "Россия" выглядел моложе своих лет. Он был красив и одухотворен в то последнее утро своей жизни! Его скуластое лицо с запавшими щеками, большим ртом, широким носом и глубокими темными глазами не было искажено ожесточением, оно светилось торжеством победителя, выигрывающего трудную битву. Он появлялся на самых опасных участках, его ладная фигура в черном, с маузером в воздетой руке мелькала перед цепью атакующих.
Когда в тыл хошевцев врезались конники Агаева, Гусейнали и Балы Мамеда, они, эти обманутые крестьяне, стали откатываться в сторону Маячной площади.
Хошевцы превратили маяк в надежную огневую точку: установили на башне пулеметы, державшие под огнем всю площадь с треугольным сквером и зданиями морагентства и ремесленного училища на противоположной стороне. Перед высокой каменной стеной ограды маяка устроили завалы из старых лодок, бочек и ящиков; дровяной склад в конце двора опутали колючей проволокой.
Сюда, под прикрытие маяка, на Малый базар, отходили хошевцы. Сам Хошев ускакал на Форштадт, в свой штаб в доме Иванова, чтобы остановить наступление красных войск, создав там надежную оборону.