— Кто "он"?
— Бот, Терентии… — Агаев повернулся в ту сторону, где оставил Сухорукина, но его там не оказалось. — Ай дад бидад Ардобиль! — поразился Агаев. — Где же он?
— Сухорукин тебе сказал? — переспросил Блэк, буравя Агаева горящими гневом глазами. — Ах, змея подколодная! — Он нахлобучил кожаную фуражку и стремительно вышел, чуть не столкнувшись в дверях с командующим войсками Орловым.
Орлов подошел к Горлину и доложил об исходе боя. Кулацкая банда, сообщил он, выбита из Форштадта и во главе с Хошевым обращена в бегство. Противник оставил на поле боя шестьдесят человек убитыми. Захвачено трофеев: два орудия, три пулемета, два десятка винтовок и обрезов. Наши потери: один убит, двенадцать ранено.
— У меня всё, — привычной фразой закончил Орлов свой доклад и сел, прямой и строгий, и уже иным тоном спросил: — Ну что он? Что говорят врачи? Есть ли надежда?
— Ничего не говорят! — хмуро ответил Горлин и покосился на телефонный аппарат. — Без сознания Тимофей…
— Будем надеяться, что его крепкий организм… — начал Лидак, но в это время дверь распахнулась, и Морсин крикнул с порога:
— Тимоша умер!..
Ленкорань хоронила политкомиссара Ульянцева (Отраднева), матроса Тимофея.
Маячная площадь, вся территория бывшей Иван-крепости, была запружена народом. Люди высыпали на балконы и крыши домов. В треугольном сквере, в трех шагах от места гибели, зияла свежая могила. К ней на орудийном лафете подвезли красный гроб, на котором чернела бескозырка с тисненным золотом словом "Россия". За гробом шли дне женщины в черном — Мария и Нина, друзья я соратники комиссара. Обступив могилу и слушая сбивчивую речь Горлина, рассказывавшего о жизненном пути и революционных заслугах Ульянцева, они не могли отвести глаз от спокойного, будто вылепленного из воска лица Тимофея Ивановича, и каждый вспоминал и думал о нем свое.
Сухорукин протиснулся вперед, чтобы все видели, как он скорбит, по смотрел не со скорбью, а со смешанным чувством еще не прошедшего испуга и злорадного торжества и думал о превратностях судьбы: еще вчера Ульянцев был грозной силой, способной превратить его в ничто, а теперь он сам — ничто, прах…
Сухорукин вздрогнул, услышав слова Горлина:
— Убийц товарища Отраднева мы поймаем и представим суду трибунала…
Сухорукин беспокойно оглядел толпу и, убедившись, что Рябинина нет, облегченно вздохнул: "Ушел, слава богу! Теперь ищи ветра в поле".
А Горлин продолжал:
— …с муганцами же мы поговорим по-товарищески, по-крестьянски, все обсудим и наладим работу. Будем жить по-доброму, по-хорошему. Прощай, наш боевой друг и товарищ!..
Над свежей могилой вырос холм живых цветов. Сухой раскат ружейного залпа трижды разорвал белесое небо над Ленкоранью. Сурово зазвучала песня "Вы жертвою пали…".
Часть вторая
В середине мая Коломийцев на катере "Встреча" добрался до Астрахани. Там он встретился с Кировым, рассказал ему подробности ленкоранских событий, написал памятную записку, в которой изложил все нужды республики и меры помощи ей, и через несколько дней отправился в Москву.
Воскресным днем Коломийцев сошел с поезда на Казанском вокзале и окунулся в толчею Каланчевской площади. Наконец-то он в Москве! Как она изменилась за два года, что он не видел ее! Еще больше насторожилась, посуровела. Близкое дыхание фронта чувствовалось во всем. По улицам торопливо сновали усталые, изможденные голодом и лишениями люди. В толпе то и дело бросались в глаза матросские бушлаты и солдатские шинели. С плакатов, наклеенных на заборах и стенах, красноармеец в буденовке тыкал в прохожих пальцем: "Ты записался в Красную Армию?"
Коломийцев забрался в переполненный, громыхающий трамвай и доехал до Театральной площади.
Наркоминдел занимал часть гостиницы "Метрополь", примыкавшую к Китай-городу. Коломийцеву сказали, что нарком примет его ровно в полночь. Ему дали направление в общежитие, носившее громкое название "Кремль", и талон в столовую. Коломийцев вошел в роскошный зал ресторана "Метрополь". Когда сел за столик, ему на первое подали жиденький суп, на второе — картофельные котлеты из очисток с чечевицей.
Выйдя из столовой, он пошел побродить по городу, вспоминая Москву своих студенческих лет. Так он оказался на Серпуховке, перед зданием бывшего коммерческого института. Теперь в нем разместилось какое-то совучреждение. В коридорах, оклеенных плакатами и лозунгами, сновали служащие, слышался стрекот пишущих машинок.
Пять лет назад, осенью четырнадцатого года, Коломийцев впервые переступил порог этого здания. Ему, сыну пастуха, ставшего позже портным в родном селе Воронцово-Николаевское, не так-то просто было выбиться в люди, стать студентом. Осип Карлович и Феодосия Ивановна берегли каждую копейку, перебиваясь с хлеба на воду, лишь бы старший сын мог учиться. Успешно окончив ставропольскую гимназию, Коломийцев послал аттестат в Москву. Вскоре пришел ответ, что он зачислен на экономическое отделение без вступительных экзаменов и должен внести сто рублей за право обучения. Родители собрали по копейкам какие были деньги и снарядили сына в Москву.