При упоминании имени "батюшки" Хошева передернуло, он вспомнил пьяного, босого Ильяшевича, насмешливые глаза Ульянцева и злорадно пробурчал:
— Скажите спасибо хоть за то, что сегодня в Ленкорани хоронят матросского комиссара.
— Ты, милок, чужой заслугой не похваляйся, — возразил Алексеев. — Сам в чем преуспел, о том и говори!
— Легко вам тут чаи распивать и мошной трясти! — вскипел Хошев. — Сами-то вы что сделали, чтобы объединиться с мусульманами?
— Ты не ершись! Я посылал верных людей в Перембель подымать мусульман против большевистских сел Мугани и ленкоранских комиссаров.
— Ну и как? Преуспели? — усмехнулся Хошев.
— Не желают мусульмане с русскими крестьянами воевать, — развел руками Алексеев. — Мы, говорят, выступим, если кто к нам в горы сунется. А ты, милок, одно говоришь, другое делаешь. Сам ведь решил перехитрить Мамедхана. Если б заодно с ним, с двух сторон…
— Так ведь с вашего согласия, господа хорошие, — язвительно усмехнулся Хошев. — Если б мы не соврали крестьянам, что идем в Ленкорань, потому что большевики якобы хотят натравить Мамедхана и прочие банды на Мугань, ну и… прикончить "батюшку", черта с два пошли бы они за нами.
— Да, да, верно говорит, — подал голос Жабин. — Вот сегодня делегация ездила к большевикам Ленкорани: не хотят крестьяне воевать. Сезонные работы начинаются, теперь их не оторвешь от земли.
— А на кой ляд тебя в "ревком" посадили? — побагровел Алексеев и засеменил вокруг стола. — "Не хотят воевать"! Вы бы больше митинговали! Это ж надо придумать, переговоры с большевиками устроили!
Жабин заерзал на стуле и с мольбой посмотрел на Хошева, ища у него защиты и заступничества. Хошев понял, что этот камушек и в его огород, и в отместку Алексееву бесстрастным тоном подлил масла в огонь:
— Теперь Мамедхан как пить дать возьмет Ленкорань и повесит Ильяшевича.
— Тьфу, типун тебе на язык! — дернулся Алексеев. "Сопляк! Усы отрастил, как у "батюшки"! Куда ему до него! Эх, был бы "батюшка" во главе нашего воинства, он бы избавил нас от большевиков, как в прошлом году спас от мусаватистов. Да где там! Того и гляди, расстреляют. Вот и цацкаемся с этим франтишкой. Мужчина должен потом пахнуть, а от него бабой пахнет… Однако он верно говорит, чего доброго мамедханы скинут большевиков, потом попрут на Мугань…"
Алексеев остановился возле стола:
— Вот что, надо нам идти на поклон к мусульманам, объединиться с ними, как говорил англичанин Ролсон, и общими силами душить Советы. А там видно будет…
В тот же день нарочные поскакали во все русские и азербайджанские села, приглашая представителей сельских общин на съезд.
5 июля в Пришиб съехалось более трехсот делегатов. Съезд принял воззвание к мусульманам, прося их объединиться с русскими для "дружной совместной работы": "Мы призываем вас во имя блага нашей общей родины сплотиться с нами". Воззвание к мусульманам отпечатали в кустарной типографии Пришиба и разослали всем сельским общинам.
Партизаны Герматука, отступая под ударами мусаватских банд, подались в непроходимые леса. Отряд Гусейн-али расположился на большой поляне, недалеко от ущелья, по дну которого стремительно бежала бурная река. Среди могучих деревьев, увитых лианами, партизаны соорудили шалаши, вырыли землянки. Вместе с партизанами жили их семьи. Женщинами верховодила бойкая "амдосты" Салмана, жена его дяди — Етер. Теперь, после смерти матери, Салман называл ее "баладжа-мама" — маленькая, младшая мама.
Салман нигде не находил себе места. Он часто бывал на кладбище, на могилах матери и Багдагюль. Это приносило некоторое облегчение, но ненадолго. Через день-два все же он решал еще раз навестить могилы, хотя это и было связано с большим риском, поскольку кладбище начиналось сразу за селом, занятым бандой Мамедхана. Но ни Гусейнали, ни тетка Етер не перечили ему. Обычно Салмана сопровождал Сергей, он садился где-нибудь в сторонке и ждал: Салман любил один побыть у родных могил.
В то утро Сергея не было, и Салман отправился без него. Дойдя до опушки леса, он пересек дорогу и подошел к высоким островерхим, побуревшим от времени могильным камням.
Ночью прошел дождь, от земли веяло душным, влажным испарением. Холмики свежих могил немного осели, покрылись тонкой корочкой, сквозь которую с трудом пробивались нежные ростки трав. Салман подошел к двум могилам, стал между ними у изголовья, погладил рукой шершавые камни.
— Мама, Багдагюль, опять я пришел к вам, — печально прошептал он. — Я еще не отомстил за вас. — Он вытащил из кармана четыре патрона, подбросил их на ладони: — Эти пули жгут мое сердце…