Мои последние сеансы заканчивались одним единственным вопросом: «когда я брошу?».
Я окончательно отошел от веры: бросил, порвал. Но не забыл. Я начал искать ответ на свой вопрос, искал долго и только сейчас он пришел ко мне. Сейчас, когда я собираюсь поставить последнюю точку, сейчас, когда двадцать первый день моего рождения подходит к концу, я отвечаю:
– Сегодня.
Предпоследний день
I
Эту историю я впервые услышал от моего дедушки, когда сам я еще не вполне понимал, что такое смерть, а что такое жизнь. Я только пришел с гумна помятый и изнеможённый. Пробравшись на цыпочках чрез его комнату на кухню, я принялся тихонько готовить вознаграждение самому себе за долгую работу в тесном и душном сарае. Мне было 12.
Дверца шумного холодильника закрылась и невысокий, горбатый старичок возник предо мной, как статуя.
– Всё сделал? – спросил он по-доброму.
– Два мешка осталось перебрать, – ответил я и сел за стол уминать краюху черного хлеба, запивая козьим молоком.
Иван Егорыч – мой дед – в прошлом учитель в сельской школе, “энциклопедия жизни”, трудяга и просто “наш человек”. Тогда ему было за семьдесят, мало я его помню; в детскую память врезались, разве что умные карие глаза на смуглом сухом лице, нос крючком, вечно сухие губы и громадного размера лоб с залысинами меж короткостриженых седых волос.
– Ты на сегодня заканчивай. Труд, как сейчас модно говорить, должен быть оплачен.
Он вышел с кухни, а я остался доедать скромный обед и думать, чем дедушка задумал меня вознаградить.
В комнате его не оказалось. Я вышел во двор и нашел его в запятнанном старом кресле, которое стояло прямо перед необъятной стеной березовой рощи. Я опустился на землю подле него.
– Ах, Лёшка, – вздохнул дедушка.
Я не обратил внимания: частенько он садился в это кресло, так же вздыхал, обращаясь ко мне по имени, даже когда меня не было рядом. В этот раз он был пасмурен как-то более, чем всегда. Я заметил и решил спросить, что стряслось. На что он ответил:
– Стар я, Алёша, – тихо говорил он, – скоро уйду…
– Как это? Куда?
Он улыбнулся и посмотрел на меня через костлявое плечо.
– Туда, – взгляд его устремился на заходящее за холм солнце.
Я замолчал. Мне почему-то стало грустно. Грустно от того, что непонятно. Иван Егорыч заглянул в мои опущенные глаза и сказал:
– Эй, ты чего нос повесил? – ткнул он меня пальцем в щёку, продолжая улыбаться. – Давай я тебе расскажу историю из юности моей?
Больше всего в нем я любил такие истории. Рассказывал он их тягуче, c каким-то свойственным только ему упоением, будто заново передо мной проживая все те события. Иногда мне случалось так замечтаться, что казалось, будто деда-то уже и нет рядом, а историю за него рассказывает ветер или ближайшая березка.
Я громко и радостно согласился. Он начал.
II
«Был у меня в школе товарищ, Даниилом звали. Познакомились мы с ним еще мальчишками совсем в Петровке – соседский сын. Отец его врачом был, мать – повитуха. Жили они бедно: скотины пару голов да сарайчик небольшой за домиком бревенчатым. Приехали, как он рассказывал, из столицы, дом там продали. Я бойкий был, озорной, ну и на второй день залез, значит, к ним в огород. Не со злою целью, тьфу! Из интереса только, что да как у них там: на каких перинах спят, за каким столом кушают. Поймали меня сразу почти что – привели, за стол усадили, а мать его, Марья, уху мне наливает, представляешь? Я глазами вожу, думаю: «Угостят и к свиньям в хлев кинут на корм». Я их и огорошил своей догадкой, как только с обедом справился. Они рассмеялись и отправили нас с Даниилом во двор играть.
Выяснилось потом, что болен Даниил недугом тяжелым и самое главное – доселе неизвестным. Ему полагалось всякий месяц прививку ставить, а лекарства по всей России не сыщешь. Отец дом, хозяйство в столице продал, купил тут, в Петровке, дом потеснее, а на оставшиеся-то деньги купил ещё того лекарства за границей, да так чтобы надолго хватило. Говорила, правда, Марья матушке моей, что это так, на годик-другой только хватит, а там думать будут».
Дедушка надолго замолчал. Мне даже показалось, что он и того уснул.
– Эх, Даниила…– произнес он минуты три спустя и продолжил.
«Сам-то паренёк про свое положение ни сном ни духом, родители ему говорили, что это так, “для укрепления здоровья”. Узнал я о болезни его в таких подробностях от мамки моей еще до школы, по секрету. Мама моя, она ведь, как чуть кто новый в деревню приезжает, так сразу, как ошпаренная знакомиться бежит! Бабы!