Основную часть «службы» я помню четко. Открываю глаза по совету Гатслира и понимаю, что многое изменилось: цвета стали насыщеннее, а неряшливый вид их комнаты растворился и ушел на второй план. Я видел лишь улыбающиеся лица моих новых друзей и какое-то свечение над головой. Через минуту я осознал, что по непонятной причине улыбаюсь и сам.
– Не сопротивляйся! – ласково сказал Почель, – пусти просветление в себя! – он выставил руки за спину и опёрся на них, будто загорая.
Музыка не просто ласкала уши – она топила их в карамели!
– Вы сменили диск? – не переставая улыбаться, я обратился сразу к двоим.
– В мой первый раз мне тоже так казалось, – ответил Гатслир, – нет. Ты просто чувствуешь ее глубже.
Я старался, честно, старался понять, что происходит, почему и как. Пытался подметить факторы, разобрать последовательность и вывести заключение… Тщетно. Какое-то цунами с океана безграничного счастья накрыло меня, вот так, беспричинно. Я расслабился.
– Ты веришь в Бога? – спросил Гатслир.
– Нет, – ответил я столь просто, будто меня спрашивают об этом каждый день.
– Я тоже. Но ты вот прикинь: что если это – рай?
Глупое, на первый взгляд, предположение не вызвало у меня, что странно, ни капли сомнения.
– Вот отмучился ты на земле… – завел Гатслир вновь, – проработал тяжелым трудом пару десятков лет и попал сюда. Согласись, так ведь можно вечно сидеть? Никуда не надо, никто о тебе уже не вспоминает. Да и для чего это всё, когда яркий свет чистого сознания греет душу?
Мы много беседовали о человеческой душе, о ее запустении здесь, на земле. Мы смеялись. Смеялись без причины, смеялись над самыми глупыми шутками. Смеялись искренне: каждое слово, каждая мысль вонзались прямо в сердце и напористой, пульсирующей, горячей струей переносились прямиком в мозг. Музыка стала затихать, мы потянулись, сделали пару странных упражнений и с непередаваемым чувством легкости начали прибираться. Ощущение было, будто мне 9 лет и только что закончился чей-то день рождения – уши горят, внутри неумолкаемый гул детской радости, но он приятно затихает, я прощаюсь с друзьями, а на душе тепло – чувство, что это останется воспоминанием на всю жизнь.
– А сколько длилась мелодия?
– Пятьдесят восемь минут – равнодушно ответил Почель.
С идеально круглыми глазами и таким же ртом я вышел за дверь и ровно столько, сколько эта музыка сопровождала нас, ровно столько я пытался понять, сколько времени прошло на самом деле. Я был на сто процентов уверен, что прошло не менее четырех часов. Когда я вернулся к себе, Фрай сидел у окна и разговаривал с родителями по телефону. Я смиренно опустился в кресло–мешок и дождался, пока он закончит.
– Я тебе сейчас такое расскажу! – начал я, как только мой сосед опустил телефон.
Лицо Фрая в принципе не отличалось выразительностью. Весь он был каким-то грузным, тяжелым, прямо как мешок подо мной. Но в это мгновенье его редкие рыжеватые брови поднялись, а низко посаженные глаза загорелись от интереса.
Фрай поступил в колледж с единственной целью – получить образование, а в дальнейшем работу. Когда вся работа по учебе приводилась в безукоризненный вид, он созванивался с родителями или кидал теннисный мяч об стену. Я представлял, насколько сложно мне будет донести до него только что испытанное, но я понадеялся на еще не остывшую голову и все же решил попробовать.
– Ты что-нибудь слышал об алтерианстве? – я начал издалека.
– Секта, основанная в 1973 году Стьюи Бритчем. Отличается весьма неординарным устройством, – как по листку заговорил Фрай и приятно меня удивил. Он, видимо, много знал об этом, и я решил этим воспользоваться.
– Та-а-к…
– Ключевые фигуры веры – сознание и подсознание человека, мыслительные процессы, а так же чистый, как выражаются последователи, разум, незапятнанный социальными установками и запретами.
– Ты, я смотрю, в курсе…
– Буквально на прошлой неделе наткнулся на статью в газете. Там говорилось о том, что движение вновь набирает обороты, вот я и решил покопаться в библиотеке в конце 13-ой улицы. Тогда немного домашки задали… – будто оправдывался Фрай, – а ты это к чему? – он пристально глядел на меня.
– Ну, пока ты пачкал страницы своими жирными пальцами, я занялся практической частью…
Фрай закрыл лицо руками и через секунду, не меняя положения, сказал: