Как только Энни смогла встать — а это случилось на третий день, против воли Хэнка, — она направилась не в свою палату, а к нему.
Логан лежал на койке, подключённый к мониторам, которые тихо пищали. Его лицо было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под закрытыми глазами. Его могучее тело, обычно излучавшее неукротимую силу, казалось уязвимым под простыней. Одна рука была в гипсе, на бедре — толстая повязка.
Энни молча села на стул у его кровати. Она не говорила. Просто брала его здоровую руку в свои, иногда поправляла подушку, меняла воду на тумбочке. Она читала, когда он спал, а когда он просыпался — от боли или от кошмаров — просто встречала его взгляд и тихо говорила: «Всё хорошо. Спи».
Он сначала бормотал что-то невнятное, пытался вырвать руку, но сил не было. Потом просто сдался. Его взгляд, мутный от лекарств, следил за ней, но он ничего не спрашивал. Было странное, молчаливое перемирие, выкованное в общей боли и этим последним, отчаянным толчком, который спас его жизнь и едва не стоил ей собственной.
Энни восстанавливалась быстрее. Уже через неделю она могла медленно передвигаться по коридорам. Логан же залёживался. Его тело исцелялось, но что-то внутри, какая-то воля, казалось, была сломлена. Он был тихим, угрюмым, уходил в себя.
Однажды, после того как Энни, как обычно, посидела с ним в молчании и ушла, Логан не спал. Он лежал, уставившись в потолок, когда его сверхчувствительный слух уловил голоса на балконе, примыкавшем к его палате. Балконная дверь была приоткрыта для проветривания. Сначала он услышал низкий, размеренный голос Эрика, а затем — тихий, усталый голос Энни.
Он не хотел подслушивать. Но он не мог заставить себя не слышать.
«…Устала ждать, что он очнётся, станет прежним, — говорила Энни, и в её голосе была такая глубокая усталость, от которой сжалось его сердце. — А он просто лежит и смотрит в стену. Как будто что-то в нём сломалось. И я не знаю, как это починить».
Потом был голос Эрика, говорившего что-то о выборе, о связи. Но Логан уже почти не слушал. Его сознание зацепилось и впилось, как коготь, в следующие её слова. Они прозвучали тихо, с горькой откровенностью, которую она, наверное, никогда бы не позволила себе в его присутствии.
«…Я не знаю, что со мной происходит, Эрик. Когда я думаю о том, что его могло не стать там, в том коридоре… Мне становится физически плохо. Но я же не дура. Я вижу, как он смотрит на меня. Это не… не то. Это вина. Или обязанность. Или просто привычка к тому, кто теперь постоянно торчит в его палате. Я надеялась на что-то… большее. Глупо, да? Надеяться на что-то от человека, который даже своё прошлое держит за семью печатями. Который, кажется, создан только для того, чтобы отталкивать. Нет смысла ждать. Лучше отпустить. Для нас обоих. Пусть идёт своей дорогой, когда выздоровеет. Без моих… глупых надежд».
Тишина на балконе затянулась. Потом зазвучали шаги — Эрик ушёл. Логан лежал не двигаясь. Его дыхание стало ровным и слишком контролируемым. В ушах гудело. «Нет смысла ждать… Глупые надежды… Отпустить».
Он всегда знал, что она умная. Но в этот момент он возненавидел её проницательность. Она видела сквозь него. Видела ту самую стену, которую он возвёл между собой и всем миром, и правильно называла её — не защитой, а тюрьмой. И теперь, устав ждать у её подножья, она собиралась уйти.
В груди у него что-то дико и болезненно сжалось. Не от раны. От чего-то другого, более страшного. От мысли о том, что эта тихая, упрямая женщина, чьё присутствие стало за неделю таким же привычным, как звук мониторов, просто… перестанет приходить. Освободит его от своего «долга». И он останется один в этой тишине, которую сам же и создал.
Когда Энни вернулась в палату через полчаса, её лицо было спокойным, решительным. Она собиралась следовать своему плану — отступить, дать ему пространство. Она села на стул, взяла книгу.
Логан лежал с закрытыми глазами, но он не спал. Он чувствовал каждый её вздох, каждое шевеление страницы. Раньше это молчаливое присутствие раздражало его. Теперь же он боялся, что это последний вечер, когда она здесь.
Он открыл глаза и повернул голову. Его взгляд, жёлтый и тяжёлый, упал на неё.
— Энни, — его голос прозвучал хрипло, неожиданно громко в тишине палаты.